Archive of Our Own

Chapter Text

…nothin' lasts forever, even cold November rain

Guns N'Roses

— Лидия, сделай потише! — раздражённый голос кого-то из медсестёр вырвал Уилла из полудрёмы. — Прошло меньше половины смены, а эта песня играет уже в четвёртый раз…

«В пятый». Уилл с неохотой встал с неудобной кушетки и потянулся, чтобы размять затекшие мышцы. Вообще-то студентам перерывы на отдых были не положены, но медсёстры, особенно Лили и Лидия, никогда не упускали момента, чтобы подсказать ему, какая смотровая будет свободна в ближайший час. Хотя после нескольких лет медицинского вуза по комбинированной программе, то есть фактически с двойной нагрузкой, Уилл был уверен, что мог бы заснуть и стоя.

— Кто-нибудь видел Байерса или Смит? Когда в приёмной пусто, они вечно путаются под ногами, а когда нужны, их вечно нет на месте… — Чёрт, он совсем забыл, что начиналось дежурство не Грина, относительно молодого и поэтому лояльного к студентам, а Моргенштерна, гонявшего практикантов и в хвост и в гриву. Уилл пригладил волосы, вытащил из кармана стетоскоп и повесил его на шею, привычно дёрнувшись: он до сих пор с трудом выносил, когда его касалось что-то тонкое и гибкое.

— Доктор Моргенштерн, только не ругайтесь… — Дженнифер Смит отозвалась первой, вслед за чем раздался грохот: она, как обычно, что-то уронила. Уилл хмыкнул, отдёргивая занавеску смотровой. Дженни не была такой уж неуклюжей — у них было достаточно совместных смен, чтобы он мог убедиться в этом. Скорее всего, она просто хотела отвлечь наставника от того факта, что нерадивые студенты вместо того, чтобы впитывать бесценные знания, только и делают, что ищут уголок потише, чтобы подремать.

Знания, как же. Смена Уилла и Дженнифер началась в восемь утра, и они приняли подростка с переломом запястья, беременную с головной болью, без счёта ушибов и порезов и бездомного, напившегося до невменяемого состояния и требовавшего, чтобы ему выдали настоящего врача, а не каких-то шкета и девчонку. А ещё были документы, бумаги, анкеты, карточки — бесконечное количество макулатуры, традиционно сваливаемое на студетов-практикантов. Какие бесценные знания тут, простите, надо было впитать? Как уместить в поле с именем пациента нечитаемую польскую фамилию из 18 букв — Дженни специально посчитала?

— Вам, мисс Смит, надо посмотреть в словаре, что такое субординация, а вы, мистер Байерс, слишком легкомысленно относитесь к своей будущей профессии… — Уилл встал рядом с однокурсницей как раз тогда, когда Моргенштерн начал очередную лекцию, и в который раз подумал, как человек с лицом добродушного сенбернара мог быть таким занудным и въедливым. К счастью, доктор Моргенштерн не требовал, чтобы на его проповеди реагировали иначе, как кивками в нужных местах, а уж этим искусством Уилл давно овладел в совершенстве.

Мысли привычно унеслись из приёмного покоя больницы куда-то далеко — сначала на двести с лишним миль на юго-восток, в Хоукинс, где по-прежнему жили мама и Хоппер, которого он уже пять с лишним лет считал отчимом, после скакнули в Инди, в скромную квартиру Джонатана и Нэнси… Мама звала на День благодарения, но Уилл был не уверен, что сможет выбраться во время практики в приёмном, и к тому же он уже пообещал Лукасу, что приедет к ним с Макс на Рождество. Праздновать они собирались не у себя в Блумингтоне, а в Хоукинсе, в родительском доме Синклера, и хотели собрать там всю Партию, причём в расширенном составе — с братьями, сёстрами, няньками и…

Уилл задумался, как можно было бы охарактеризовать Эдди и Робин, затем мысль перескочила на недавнюю встречу с Лукасом. Они не виделись с лета, а у Уилла как раз было несколько свободных часов, поэтому он с радостью согласился. Синклер, однако, сначала был молчалив и сосредоточен, а ближе к середине посиделок огорошил Уилла просьбой помочь ему с дизайном помолвочного кольца. Он решил сделать Макс предложение и приехал в Чикаго специально, чтобы заказать его, но нуждался в совете Уилла как наиболее творческого из всей Партии. Они исчеркали все доступные салфетки, перешли с красного вина на шоты виски, но так и не придумали ничего оригинальнее двух М, больше похожих на перевёрнутое лого Чудо-Женщины. Впрочем, Макс на Чудо-Женщину вполне тянула.

— Надеюсь, вы меня хорошо поняли? — лекция наконец-то закончилась, и Уилл в очередной раз кивнул, а Дженни пискнула что-то подтверждающее. Доктор Моргенштерн закатил глаза, затем огляделся. Уилл тоже обвёл взглядом приёмную: пациентов было подозрительно мало. С другой стороны, осень стояла тёплая и солнечная, дождь шёл только в навязшей в зубах песне Guns N’Roses, и это влияло на чикагский трафик и ментальное состояние жителей в высшей степени положительно. — А теперь — за работу.

Дженнифер развела руками и взяла из тощей стопки на стойке регистратуры верхнюю карточку. Уилл безропотно пошёл за ней.

 

Через три четверти часа приёмная совсем опустела — редкое явление для окружной больницы. Смит для надёжности подождала пару минут и ушла в больничный кафетерий — влить в себя очередной стакан кофе чуть поприличнее бурды из автомата в холле. Уиллу кофе не хотелось — в нём и так, по ощущениям, был чуть ли не галлон, причем хорошего, из кофеварки медсестёр — они Уилла почему-то любили. Пустой приёмный покой ему категорически не нравился: создавалось впечатление, что это всего лишь затишье перед бурей. С другой стороны, вся работа окружной больницы была перманентной бурей с редкими периодами затишья — за несколько недель практики Уилл понял это очень хорошо. Радовало только то, что скоро клиническая практика в приёмном отделении должна была закончиться.

Хотя, конечно, лучшее место для того, чтобы пережить начало ноября, было придумать сложно. На сутках Уилл так выматывался — даже когда удавалось подремать под прикрытием сердобольных медсестёр — что толком не помнил, какой сейчас вообще день, а если после дежурства приходилось идти на занятия, то и собственное имя вспоминалось с трудом. Хотя травма годовщины, да и прочие травмы его практически не терзали, ноябрь воспринимался таким же обычным месяцем, как и одиннадцать остальных, спасибо многолетней терапии и таблеткам, на которых он сидел до прошлого года, но душу грело и то, что на неделю до и после 6 ноября ему по первому требованию могли предоставить освобождение от занятий. Моргенштерн, когда впервые увидел выписку из «истории болезни» Уилла Байерса, сложил складки лица особенно по-сенбернарски:

— На каком таком основании, мистер Байерс, вам полагаются подобные «преференции»?

Уилл даже не поморщился. Легенда у них с Джейн была продумана до малейших деталей — было заметно участие Мюррея.

— Шестого ноября 1983 года я был похищен дальним родственником и провёл неделю в его доме, через год со мной случился сильный нервный срыв. Психиатры считают, что в период годовщины травмы моей психике необходим щадящий режим.

— А вы сам, мистер Байерс? Как вы считаете?

— За годы учебы в медицинской школе я не воспользовался этими, как вы выразились, преференциями ни разу, но тот факт, что такая возможность существует, очень меня поддерживает, сэр, — Уилл позволил себе сдержанно улыбнуться.

Моргенштерн кивнул.

— Травмы такого рода редко проходят бесследно. Похвально, что вы справляетесь и, судя по оценкам и характеристикам, справляетесь достойно.

Уилл фыркнул, вспомнив разговор в самом начале практики. Он действительно справлялся — но вот достойно или нет, судить было сложно. Впрочем, его ещё ни разу не ругали, а доктор Грин даже однажды похвалил.

Когда он объявил семье, что будет поступать на медицинский факультет, то столкнулся не то чтобы с неодобрением, но с непониманием точно. Мама беспокоилась, как он сможет выдерживать учебные нагрузки и суточные дежурства, Хоппер молчал, но Уилл чувствовал, что отчим считает его слишком мягким для работы, которая подразумевает наличие крови и открытых ран. Джонатан вообще сказал, что думал, что младший брат выберет более творческую специальность — с его талантами к рисованию и созданию историй.

Странно, но решение Эл, точнее, уже Джейн — в тот год Терри Айвз мирно умерла во сне, а сестра в память о ней настоятельно просила называть её настоящим именем и даже подумывала взять двойную фамилию — стать ветеринаром никого не удивило так уж сильно. Джейн, насколько он помнил, всегда была неравнодушна к животным: кормила бродячих собак, гладила кошек, а после апокалипсиса, несмотря на ворчание Хоппера, практически превратила его хижину в зверинец. Возможно, ею двигало чувство вины: она рассказывала, что, скитаясь по лесу в свою первую зиму на свободе, ела белок и ежей — выживала, как могла. А ещё в лаборатории её пытались тренировать на кошках — безуспешно.

Понять чувства Джейн было довольно легко — как и поставить себя на её место и не осуждать. Уилл довольно сносно помнил начало своего пребывания в Изнанке и отдавал себе отчёт, что многое бы отдал за свежую жареную белку. Ему тогда приходилось выживать на сухих макаронах и слегка плесневых крекерах — которые, впрочем, практически не отличались от плесневых крекеров реального мира.

Могло ли быть правдой, что к выбору профессии Уилла тоже подтолкнуло чувство вины — перед врачами из лаборатории, которые искренне хотели ему помочь, а он, пусть и не по своей воле, навёл на них демопсов? Или универсального рецепта для выбора стези не было? Что, например, двигало Стивом или Майком, когда они выбирали свои цифры? Наверное, желание получить одобрение родителей — хотя уж у Майка-то этого одобрения было всегда с избытком. С Лукасом и Дастином было проще — первый как-то обмолвился, что хотел бы быть судьёй, а без юридического образования это было проблематично, а Дастин с детства грезил новыми видами разных фантастических и не очень тварей.

Особняком стоял Джонатан, который, даже получив неплохую компенсацию, не поехал ни в Нью-Йорк, ни в Эмерсон. Он забрал документы из общественного колледжа Леноры Хилл — вот в учёбе там точно уже не было никакого смысла — и каким-то чудом прошёл в Коламбусское подразделение университета Индианы, где спустя четыре года получил диплом бакалавра. Нэнси тогда страшно обиделась, и хотя к тому же Рождеству они уже помирились, решив, что от Массачусетса до Индианы всяко ближе, чем до Калифорнии, но что-то в их отношениях надломилось именно тогда. Или надломился сам Джонатан?

Уилл помотал головой. У Джонатана всё было хорошо, он наконец-то смог отдохнуть и расслабиться, уж кто-кто, а он этого по-настоящему заслуживал…

— Байерс, третья смотровая, — чуть ли не впервые за время практики Уилл обрадовался немного визгливому голосу медсестры Лили и новому пациенту. — Младенец, семь месяцев, плач в течение нескольких часов, показатели в норме, Росс сказал, ты справишься.

 

Ребёнок был ну очень маленьким — и очень громким. Рядом мялась обеспокоенная молодая пара — вероятно, родители.

Показатели и вправду были в норме: ни температуры, ни переохлаждения, нормальный пульс, мягкий живот, расслабленные мышцы. По словам матери, малыш поел перед выездом в больницу, так что и голод отпадал. Уилл с умным видом снял стетоскоп и в очередной раз проверил лёгкие — от холодного металла мальчик заорал ещё сильнее.

— Ну, нам необходимо сделать ещё несколько тестов и дождаться анализа крови, — на кровь была вся надежда: Уилл абсолютно не представлял, что не так с ребёнком. Он выглядел абсолютно здоровым, если бы не постоянный плач.

— Ути кто у нас тут такой хорошенький! — Дженни оттеснила его от кушетки, небрежно всунув в руки распечатки анализов, и взяла младенца с неожиданной ловкостью. — Кто у нас такой красивенький! Кто же нас обидел — злой доктор Байерс потыкал нас своим холодным инструментом…

Уилл залился краской. Дженнифер Смит была хорошим человеком и внимательным врачом, он радовался, что чаще всего дежурил именно с ней, но иногда она выдавала такое, что ему хотелось провалиться под землю. Чтобы справиться со смущением, он погрузился в изучение анализов — но все они, как назло, были в норме. Перед ними был вопиюще — во всех смыслах — здоровый ребёнок.

— Позу Будды пробовали? — обратилась Дженни к родителям, которые с её появлением как-то приободрились — вероятно, она внушала больше доверия. — Тигр на ветке?

— Э-э-э, нет? — то ли ответил, то ли спросил отец. Мать всхлипнула. Они были немногим младше Уилла и его напарницы и явно чувствовали себя не в своей тарелке.

Дженни кивнула и развернула ребенка к себе спиной, удерживая ножки одной рукой, так чтобы он будто сел в позу лотоса. Плач на мгновение затих, но продолжился с новой силой.

— Байерс, ты ноги ему проверял? — через плечо бросила Смит, возвращая малыша на кушетку.

— Конечно! — ответил Уилл слегка оскорблённо. — Судорог нет, таз в норме, суставы подвижны…

— А носки снимал?

— Их моя бабушка купила, она боится, что Майлз замёрзнет, — кажется, это была первая реплика заплаканной матери. — Говорит снимать только на купание, а то простудим…

 

— Бабушки они такие, да. — Дженни стянула один крошечный носочек и осмотрела маленькие розовые пальчики правой ноги. Уилл подумал, что Майлза мог беспокоить вросший ноготь, но сразу же отмёл это предположение: тогда анализы показали бы воспаление. — Вот оно!

 

Уилл наклонился, чтобы разглядеть получше. Один из пальцев левой ноги ребёнка сразу бросился в глаза — если остальные были нормально-розовыми, то этот почти бордовым. На фаланге Уилл с трудом разглядел туго намотанный едва заметный волосок.

 

— Сейчас мы чик-чик и всё, — просюсюкала Смит и с лёгкостью фокусницы достала откуда-то из кармана халата детские ножницы с закруглённым концом. — Байерс, не стой столбом, зафиксируй его.

Уилл с опаской взял ребёнка за плечи. Практики в педиатрии он опасался, для себя решив, что уж эту специализацию точно никогда не выберет, и с маленькими детьми в своей жизни дела практически не имел — неудивительно, что они его пугали, кажется, даже больше сверхъестественных тварей.

После щелчка ножниц плач прекратился как по волшебству. Майлз, буквально на глазах превращающийся из орущей злой картошки в очаровательного человеческого детёныша, засмеялся и схватил Уилла за стетоскоп, но не рассчитал усилия, и инструмент соскользнул на пол.

— Понимаю тебя, — Уилл наклонился, чтобы подобрать стетоскоп — и немного прийти в себя от дрожи, вызванной скольжением по шее резиновой трубки. — Мне он тоже не нравится.

Он кивнул родителям Майлза и сделал шаг к выходу из смотровой, чувствуя себя слегка униженным: почему он сам не догадался проверить ноги? На лекциях, конечно, про такое не рассказывали, но доктор Росс как-то обмолвился, что является противником махровых носков — слишком часто нитки от них доставляли детям дискомфорт, а то и становились причиной воспалений…

— Иногда важным оказывается что-то, о чём мы думаем в последнюю очередь, — напоследок донеслось из-за шторы.

— Будешь кофе, малыш Байерс? — Лидия появилась рядом с ним бесшумно — неоценимый для хорошей медсестры навык. — Не грызи себя — у Смит три младшие сестры, а ты, я так полагаю, один у мамы с папой?

Уилл мотнул головой, принимая приятно обжигающую кружку:

— Есть старший брат и сводная сестра, мы ровесники… Хотя, конечно, неизвестно, сколько детей мог за всё время наплодить мой непутёвый папаша…

Лидия осуждающе поджала губы, но ничего не сказала.

Кофе был вкусным, как обычно, но слишком горячим, в зале ожидания по-прежнему никого не было, и Уилл решил, что может себе позволить пятиминутную прогулку до скамейки возле стеклянных дверей. Вечер обещал быть прохладным, но не настолько, чтобы он успел замёрзнуть, поэтому тратить время на то, чтобы взять в раздевалке пальто, смысла не было.

Небо было пронзительно-синим, и на его фоне особенно чётко выделялась подсвеченная фонарями по-прежнему зелёная листва. Уилл опёрся задом о спинку скамейки — сидя на ней, он почти касался коленями ушей — и сделал глоток. Где-то в отдалении гудела сирена скорой, но не приближалась, и он позволил себе заняться тем, что делал на улицах Чикаго всегда в последний год — незаметно разглядывать прохожих, будто ища среди них кого-то.

Хотя Уилл, конечно, искал — среди прохожих, среди пассажиров метро и электричек, а последние недели, зная неуёмный характер Майка Уилера — среди пациентов неотложки. Искал — и не имел ни малейшего представления, что будет делать, если найдёт. Но в Чикаго жило больше двух с половиной миллионов людей, поэтому можно было искать безбоязненно: вероятность случайной встречи на улице при таких вводных была исчезающе мала.

Хотя Робин-то он встретил. Конечно, её он искать не пытался, но знал, что она с недавних пор тоже перебралась в Чикаго. Однажды они просто столкнулись на улице — невероятное для двухмиллионного города событие. Ну, не на обычной, конечно — он встретил Бакли в Бойстаунеквир-квартал Чикаго, куда случайные люди забредали редко, но всё-таки! Он не был уверен, что Робин его узнает, был готов пройти мимо — вдруг она не рада приветам из Хоукинского прошлого — но девушка заметила его почти сразу — и с другой стороны улицы заорала что-то типа «Привет, мой любимый гремлин!»

В Хоукинсе они не были так уж близки, но в Чикаго сблизились настолько, насколько позволяло расписание студента-медика. С Робин ему всегда было легко, куда легче, чем с Нэнси, бывшей ему практически родственницей, а осознание того, что она точно поймёт его и не осудит, делало общение ещё более приятным, так что ежеквартальное пиво с Бакли в расписании Уилла имело один из самых высоких приоритетов — однажды ради него он даже перенёс своё выступление на научном семинаре, благо что положение хорошиста, почти отличника давало ему подобные небольшие льготы.

От Робин Уилл узнал, что она довольно тесно общалась с Эдди Мансоном, который переехал в Чикаго первым — Эрика как-тот пошутила, что «город ветров» стал центром притяжения для квиров их компании — но с ним у Уилла за все годы в одном городе просто так пересекаться не получалось: они встречались исключительно на редких попойках по выдающимся поводам. В последний раз, кажется, это была победа Лукаса в мега-омега-важном матче по бросанию мячиков в корзины для белья, за который ему дали очередную салатницу. Конечно, Эдди регулярно звал его на свои выступления, Уилл даже пару раз бывал в баре, где тот работал, но не в вечера, когда пел «Эдди-Изгнанник».

Иногда Уилл думал, что хотел бы просто поговорить с Эдди по душам. Они почти не были знакомы — не успели узнать друг друга как следует в 86-м, а потом пересекались от силы несколько раз в год — но Эдди Мансон, как и Робин Бакли, стал для Уилла чем-то типа ролевой модели. Эдди дал ему понять, что можно не просто быть не таким, как другие — можно нести свою инаковость, с чем бы она ни была связана, как знамя или как щит — и друзья не отвернутся и не оттолкнут.

Интересно, а Майк ходил на выступления Эдди? Он жил в Чикаго меньше, чем сам Уилл, только второй год, переехав сюда откуда-то из Айовы… или Мичигана — последние страницы биографии лучшего друга детства… или первой любви — были Уиллу знакомы лишь поверхностно.

Определение «друзья детства» нравилось Уиллу чуть больше: все знали их именно с этой стороны, и в первую очередь, так думал сам Майк. Это заметно упрощало дело и позволяло им общаться почти как раньше. Конечно, Уилл порой скучал по времени их особой близости в преддверии финальной битвы с Векной: тогда они вообще не ссорились, напротив, по многим вопросам имели сходное мнение, на планёрках и обсуждениях вылазок почти всегда выступали единым фронтом. А после победы наступила неизбежная рутина мирного времени: подсчёт потерь, разборки с правительством, переживания Майка за мать и сестру, которые восстанавливались не так быстро, как им всем хотелось бы… — сменившаяся рутиной выпускников: письмами в колледж, выпускными экзаменами, балом, на который Уилл пошёл только ради Джейн — ей очень хотелось выгулять платье принцессы.

С другой стороны, называть Майка его первой любовью определённо было ближе к истине — и ничуть не противоречило первому определению. Вообще обе этих ипостаси Майка, наверное, появились для Уилла одновременно или почти одновременно. Просто так сложилось, что сначала Уилл любил всех без разделения по полу: любил маму, Джонатана, даже отца, и Майка он тоже полюбил. И никто не говорил ему, что мальчики не должны любить других мальчиков — ведь и Джонатан был мальчиком, и отец — когда-то. Лукаса и Дастина полюбить так же оказалось сложнее — неудивительно, они не были первыми, первым всегда был Майк…

Кофе начал остывать. Уилл дёрнул плечом и сделал большой глоток, чувствуя, как кофейная горечь, как всегда, проясняет мысли, прогоняет тревогу и придаёт спокойствия.

То, что он чувствовал к Майку не то же, что к остальным членам Партии, Уилл понял в восьмом классе — когда оказалось, что бритоголовая девчонка с суперспособностями не коллективная галлюцинация, а как бы девушка его лучшего друга. Почему-то болело в груди, когда он видел их поцелуи, и было совершенно невозможно не смотреть на костлявую спину Майка, когда они с Эл уходили вдвоём. Однажды Уилл поймал себя на том, что наблюдает за ними через отражение в оконном стекле — и не узнал свой взгляд. Такими же глазами Стив смотрел на Нэнси, когда привозил Дастина на тусовки в дом Уилеров и неизменно соглашался зайти — якобы чтобы попробовать испечённое миссис Уилер печенье. Стив Нэнси любил, Уилл это чувствовал — значило ли это, что Уилл полюбил Майка? Или пример Стива был непоказателен — Нэнси всё-таки была девушкой. Правда, ближе к концу учебного года Уилл увидел у Харрингтона примерно такой же тоскующий взгляд в сторону одного из одноклассников…

В Леноре стало и лучше, и хуже. Уилл вытянулся, стал шире в плечах и впервые задумался о собственной привлекательности. Конечно, флиртовали с ним в основном девчонки, но вроде бы красивые, что несколько помогло поднять с пола самооценку. В Калифорнии никто не звал его зомби-боем, фриком или педиком — а равнодушное «Байерс» его вполне устраивало. Чувства к Майку немного улеглись — чтобы вернуться, когда тот прилетел на пасхальные каникулы. Правда, тогда Уилл то задыхался от нежности пополам с ревностью, то думал, как вообще их с Эл угораздило влюбиться в такого тупого и бесчувственного чурбана. Все-таки они со сводной сестрой были похожи сильнее, чем казалось на первый взгляд — и чувствами к Майку Уилеру, и собственной инаковостью. Поэтому и признаваться, говоря будто бы от лица Эл, было так легко…

В разорванном апокалипсисом Хоукинсе чувства постепенно не то чтобы угасли, но заняли своё место внутри и не отсвечивали. Патрули, тренировки по физподготовке и стрельбе, потом и школа, которая, вопреки мечтам учеников, так и не провалилась в преисподнюю, не давали задуматься лишний раз — но мысли о возможном-невозможном счастье всё равно лезли в голову, когда Уилл видел запыхавшихся Робин и Вики, выбегающих из очередной кладовки, или вместе с остальными упражнялся в остроумии, ожидая постоянно опаздывавших Эдди и Стива… Потом обе пары расстались: девушки уехали учиться, а Эдди убежал в Чикаго, и Уилл ещё долго думал, что именно он бросил Стива, а не наоборот — в ту зиму глаза Харрингтона были ещё тоскливее, чем когда он смотрел на Нэнси двумя годами раньше.

Может быть, и лучше, что они с Майком продолжали оставаться друзьями — а сам он начал считать его первой любовью, несбывшейся и поэтому прекрасной, такой, какая в юности должна быть у каждого. Такую любовь не больно вспоминать, о ней можно легко упомянуть в компании за бокалом вина, рассказать новому партнёру без сожалений и тоски…

Уилл так часто повторял про себя это, что даже начал верить… но переезд Майка в Чикаго попутал все карты. Уилл снова начал надеяться, сам не зная, на что: ведь, несмотря на все свои скитания по Среднему Западу, татуировки и длинные волосы, Майк Уилер, насколько он понимал, оставался до омерзения гетеросексуальным… С Эл он расстался давно и полюбовно, но в его рассказах постоянно мелькали женские имена, а Уилл не хотел прятать голову в песок и убеждать себя, что со всеми этими девушками Майка связывает такая же дружба, как Робин со Стивом и Эдди.

Порыв неожиданно ледяного ветра заставил Уилла поёжиться. Он бросил взгляд на часы над входом в больницу — прошло всего семь минут, в приёмное за это время никто не заходил, а значит, вряд ли Дженни, Моргенштерн или медсёстры успели его потерять. Казалось, температура упала на добрый десяток градусовпо Фаренгейту, а небо стремительно бледнело, становясь из густо-синего серым и блёклым. Кофе в стаканчике стал совсем ледяным, и Уилл не без сожаления выбросил остатки в урну у самого входа и слегка улыбнулся, почувствовав, как его обволакивает тепло из гостеприимно открывшихся перед ним дверей.

…I know that you can love me when there's no one left to blame

So never mind the darkness, we still can find a way

'Cause nothin' lasts forever, even cold November rain —

встретило его с порога.

«Шесть».

Впрочем, соло Слэша Уилл бы послушал не без удовольствия, они ему всегда нравились — но вместо соло радио захрипело, потом музыка стихла, и раздался приятный женский голос:

«Ночью с 9 на 10 ноября по всей территории округа Кук ожидается резкое понижение температуры до 30 градусов [по Фаренгейту - примерно -1 по Цельсию], шквалистый ветер и дождь со снегом. По возможности оставайтесь дома — на дорогах возможна гололедица».

— Вот тебе и спокойный вечер, — только и успела сказать Лили, откладывая в сторону журнал, когда ожила молчавшая уже несколько часов рация:

— «Крупное ДТП в центре, «Святой крест» [Больница в центре Чикаго] берёт только «красных», а «оранжевых» и «желтых» везут к вам. Готовьте койки, первые машины будут через семь минут».

Моргенштерн появился у стойки сразу же, как смолк голос оператора 9-1-1:

— Ну, чего встали столбом? Смит, Байерс, за работу — сегодня ночью получите боевое крещение.

 

Don't ya think that you need someone?

Everybody needs somebody

 

буквально прогрохотало в повисшей на мгновение тишине.

Chapter Text

— Байерс, восьмая смотровая, растяжение…

 

— Смит, помоги Бентону, глубокий порез, кровопотеря…

 

— Чёрт, состояние ухудшается, готовьте операционную!

 

— «Святой крест» передаёт, что у них заканчивается донорская кровь, так что к нам везут двоих критических…

 

— Вызовите Росса, здесь ребёнок в тяжёлом состоянии…

 

Моргенштерн не преувеличивал, когда сказал про боевое крещение — скорее, наоборот, преуменьшал. Уилл чувствовал себя так, будто попал в разгар сражения на Пеленнорских полях или даже при Хельмовой Пади, но был при этом не опытным эльфийским воином, не Уиллом Мудрым и даже не закалённым в длительном походе членом Братства Кольца, а выдернутым от камина и трубки мирным хоббитом. После первого десятка пациентов их с Дженни фактически отпустили в свободное плавание, отдав на откуп всех «жёлтых», то есть нетяжёлых пациентов, и заставив чуть ли не поклясться, что в случае малейшего подозрения на что-то серьёзное они немедленно позовут кого-то из старших — а дальше Уилл без конца накладывал скобки на раны, проверял реакцию зрачков на свет, отправлял пациентов на рентген и встречал с рентгена чьих-то чужих пациентов, чтобы наложить гипс.

 

«Вывих левой лодыжки, мужчина, 48 лет…»

 

— Добрый день, мистер Коллинз, меня зовут доктор Байерс, я буду вашим врачом.

 

«Ссадина на лицевой части головы, женщина, 27».

 

— Здравствуйте, миз [обращение к женщине без указания на ее семейное положение] Морено, я доктор Байерс, позвольте осмотреть вас…

 

«Хлыстовая травма шеи, женщина, 68»

 

— Хорошего вечера, мэм, позвольте, я надену вам более подходящий фиксатор для шеи…

 

— Судя по рентгену, у вас сломано два ребра…

 

Неотложка работала слаженно, даже не как часы, а как единый организм, и Уилл постепенно начал чувствовать себя увереннее, всего раз попросив помощи у незнакомой медсестры, хотя и всё больше укреплялся в мысли, что работа в приёмном покое не для него. Да и на единые организмы он, если быть до конца честным, уже и так вдоволь насмотрелся. Через час с небольшим основной поток пациентов пошёл на спад, и Уилл и Дженни встретились у поста медсестёр. Смит была бледной, как полотно, взвинченной, но очень гордой: она самостоятельно диагностировала у пациентки разрыв селезёнки, пропущенный командой парамедиков, выдержала гнев Бентона и недоверие остальных хирургов и добилась того, чтобы женщину отвезли на КТ, а уже оттуда срочно подняли в операционную. Моргенштерн, пробегавший мимо, взмахом руки дал понять Дженни, что она может уйти на перерыв, сам взял одну из оставшихся карточек, оставив Уиллу другую — последнюю.

 

— Похоже, сегодня ты спасла свою первую жизнь, — Лидия, растрёпанная и в форме, испачканной кровью, но не настолько, чтобы менять её в середине смены, потрепала девушку по плечу. — Будете кофе?

 

Дженни, которую всё ещё потряхивало, согласно кивнула, Уиллу пришлось отказаться: ему наставник перерывов не давал.

 

«Четвёртая смотровая, закрытая ЧМТ [черепно-мозговая травма], мужчина, 22 года…»

 

— Здравствуйте, меня зовут доктор Байерс, я буду вашим врачом, — начал Уилл, отдёргивая занавеску и пробегая взглядом отчёт парамедиков. Пациент сидел на кушетке, спиной ко входу, и на звук его голоса никак не отреагировал, и Уилл решил сначала, что ошибся смотровой: слишком длинными для парня были его волосы, спускавшиеся из-под грязноватой тряпки, которой была перевязана голова.

 

Длинными и поразительно знакомыми.

 

— Майк?.. — полузадушенно выдохнул Уилл, даже не подумав, что может проверить имя по карточке больного: пациент четвёртой смотровой явно был в сознании, а значит, должен был назвать своё имя ещё в машине скорой помощи. Его затопила почти забытая за пять с лишним лет волна паники: Майк ранен, ему больно, он страдает… — ноги будто приросли к полу, но усилием воли Уиллу всё-таки удалось справиться с собой — как он справлялся с восьмого класса. Хотя, конечно, раньше справляться было куда проще — ведь в глаза не кидалась молочно-белая, без родинок и веснушек, кожа спины, видная из-под неплотно завязанной больничной рубашки.

 

— Могу я вас осмотреть? — лучше всего было действовать по протоколу, единому для всех — незнакомцев, друзей детства, первой любви… — Мне необходимо будет ощупать вашу голову и проверить рефлексы и реакцию зрачков на свет, для этого вы должны быть лицом ко мне…

 

Уилл неловко дотронулся до костлявого плеча, пытаясь привлечь внимание пациента — пока он боялся называть его Майком, боялся ошибки и неизбежного разочарования. Разумом он понимал, что должен был молить всех богов, чтобы это был просто кто-то очень похожий на Майка Уилера — так было бы лучше для всех, в первую очередь для него самого, — но мысль о чуде была слишком заманчивой…

 

Парень на кушетке вздрогнул так, что рассыпанные по плечам волосы слегка подпрыгнули, и наконец повернулся, зачем-то трогая себя за уши — их тоже зацепило? Однако на подол больничной рубашки просто упали наушники-капельки — неудивительно, что до прикосновения пациент ничего не слышал.

 

…I know it's hard to keep an open heart

When even friends seem out to harm you…

— успел услышать Уилл, прежде чем раздался щелчок кнопки «стоп».

 

«Семь».

 

— Уилл?!

 

Это действительно был Майк, на первый взгляд — целый и практически невредимый, если не считать непонятных ссадин на лбу и тонких руках. Непонятных потому, что они не были похожи на последствия ДТП — так-то это были вполне земные повреждения. Неужели Майк Уилер ввязался в драку? Но тогда бы он не улыбался так бодро — несмотря на то, что несколько лет назад Майк резво лупил демогоргонов лопатами, клюшками для гольфа, торшерами и вообще всем, что подворачивалось под руку, в настоящей драке Уилл бы на друга не поставил.

 

Да, точно, на друга, не стоило забывать об этом.

 

— Для вас, мистер Уилер, доктор Байерс, — он постарался посмотреть со всем возможным равнодушием. В глазах Майка вспыхнула такая неподдельная детская обида, что на мгновение Уиллу стало стыдно за свою не очень удачную шутку, но краткая передышка была просто необходима. — Как минимум, потому, что я, как дурак, уже несколько минут пытаюсь до тебя докричаться, а ты слушаешь своих «Пушек» и ни черта меня не слышишь.

 

— Прости, — а сейчас Майк выглядел по-настоящему виноватым, — но я жду тут уже довольно давно, и просто сидеть с голым задом невероятно скучно. Вы бы хоть журналы какие-нибудь положили…

 

— Последние выпуски комиксов или что-то для пациентов постарше? — улыбнулся Уилл уголком рта и незаметно, как он надеялся, прикусил щёку изнутри, чтобы не думать больше положенного… вообще не думать о голом заде Майка Уилера. — Можешь изложить свои соображения в письменном виде, уверен, руководство с удовольствием ими подотрётся. Здесь даже из мастурбатория журналы периодически воруют, так что…

 

— Да я всё понимаю, — Майк махнул тонкой жилистой рукой, покрытой татуировками, часть из которых показалась Уиллу незнакомой. — Я вообще не хотел, чтобы меня забирали, потому что, ну, были травмы куда серьёзнее, но тогда бы…

 

Уилл рассеянно кивнул, снова вчитываясь в историю болезни. Они в Чикагской окружной уже знали, что произошло в центре: снег с дождём повалил на несколько минут раньше штормового предупреждения, и этого хватило, чтобы «поцеловались» первые две машины. А дальше трафик миллионного города сделал своё дело — под раздачу попали и пешеходы, и те, кто ждал автобус на остановке, и даже туристы и праздношатающиеся на «Великолепной миле».

 

— Подожди, тебе парамедики поставили в качестве предварительного диагноза травму головы и ушибы, но не указали, как они были получены. Ты ехал в машине или тебя сбило? Просто если в машине, надо исключить повреждения позвоночника и хлыстовую травму…

 

— Ни то ни другое… — перебил его Майк, сглотнул — Уилл против воли задержал взгляд на скакнувшем вверх-вниз кадыке — и посмотрел куда-то в сторону. — Точнее, меня сбили не машиной…

 

— Велосипедист или скейтер? — и тех, и других в центре всегда было с избытком, а ссадины на голове Майка и стёсанная, вероятно, об асфальт, ладонь действительно очень напоминали травмы от столкновения с велосипедом.

 

Майк, однако, не спешил ни соглашаться, ни отрицать, только почему-то на его скулах, которые с лета, когда они виделись в последний раз, словно стали ещё острее, начали расползаться красные пятна. Майк всегда так краснел — непроизвольно и неотвратимо.

 

— Давай не сейчас, хорошо? — он снова отвёл глаза и дёрнул плечом. — Может, ты вообще просто напишешь, что я в норме, и покончим с этим?

 

Уилл поджал губы и с трудом поборол желание упереть руки в бёдра. Хреново же Майк его знал, если думал, что он позволил бы кому-то из друзей, а тем более ему, просто уйти в ночь — чтобы свалиться в ближайшем тёмном переулке? Не нужно иметь диплом, чтобы знать, насколько коварны травмы головы…

 

Но сказал Уилл совсем другое:

 

— Увы. Раз тебя сюда привезли, я обязан осмотреть тебя и либо подтвердить, либо скорректировать диагноз скорой [не представляю, так ли это, но пусть будет так].

 

— Понимаю, тебе надо сделать всё в лучшем виде, раз ты тут учишься, — ему показалось, или в голосе Майка мелькнул отзвук разочарования? Он что, настолько не доверял Уиллу или вдруг начал его стесняться?

 

— Именно так. А теперь не двигайся, пожалуйста, — Уилл попытался улыбкой смягчить свои слова, начиная стандартную процедуру осмотра. Он на мгновение помедлил, прежде чем коснуться непонятной тряпки и блестевших в электрическом свете волос — мокрых и слипшихся, не очень чистых, но Уилл помнил, что они могли лежать и красивыми крупными волнами. Спас вбитый куда-то на подкорку протокол осмотра. Вообще-то надо было начать со сбора анамнеза, но Уилл пока не чувствовал в себе силы говорить с Майком, даже если это будут стандартные фразы про имя, дату и самочувствие. Трогать его, как ни странно, было куда легче — и в каком-то смысле приятнее.

 

Тряпка оказалась обычным эластичным бинтом, не очень подходящим для травм головы, но, вероятно, иные перевязочные материалы на тот момент в машине скорой отсутствовали. Череп Майка ощущался под пальцами удивительно знакомо, хотя, конечно, успел подрасти — с момента, когда Уилл последний раз трогал скальп друга, прошло довольно много времени. Ни шишек, ни каких-то подозрительных деформаций обнаружить не удавалось, но Уилл всё равно дюйм за дюймом ощупывал голову Майка. Тот почти сразу прикрыл глаза, расслабился и будто поплыл, и Уилл неожиданно для себя вспомнил, что Майк в детстве обожал, когда ему перебирали волосы. Конечно, знал он это не от самого Майка — издержки приятельствующих матерей — и только надеялся, что Джойс не делилась с Карен сопоставимыми по интимности подробностями его собственного детства.

 

Осмотр головы явно затягивался до неприличия, и Уилл, подавив сожаление, перешёл к следующему шагу — оценке реакции зрачков на свет, для чего ему пришлось попросить Майка снова открыть глаза. Зрачки реагировали как положено — в отличие от самого Уилла. Он внезапно осознал, что не был с Майком так близко и фактически наедине уже очень долго — с выпускного класса. Конечно, строго говоря, вместе с ними на цокольном этаже Чикагской окружной больницы находилось несколько сотен человек, но плотная ткань, отделявшая четвёртую смотровую от третьей, пятой и общего коридора, давала иллюзию приватности.

 

От глаз, всё таких же насыщенно-карих, почти кофейных, взгляд Уилла скользнул к аркам бровей — с годами они стали гуще и чётче — а вот веснушки остались такими же, какими были и в их 12 лет, и в пять тоже… Скулы тоже стали скульптурнее, и вообще все черты лица Майка к двадцати двум годам заострились и окончательно определились. В сердце Уилла будто кольнуло: оказалось, что его «первая любовь» была фантастически красивой — раньше он не осмеливался себе в этом признаться. В голову полезли совершенно не дружеские мысли: очертить пальцем контур губ — в книгах, которые одно время тоннами поглощала Джейн, их бы назвали чувственными, — коснуться едва заметной родинки на подбородке и ещё одной, почти на брови…

 

— Э-э-э, там что-то не так? — Майк дёрнулся и моргнул, и Уилл пришёл в себя. — Я старался не жмуриться и не отворачиваться, но больше не могу…

 

«Я тоже».

 

— Извини, я… немного зависаю, — Уилл решил ответить полуправдой — он и вправду чувствовал себя не в своей тарелке, но причины этого Майку было знать совершенно ни к чему. Друзья не врут, конечно, но регулярно умалчивают или недоговаривают. Летом, в Хоукинсе, в компании друзей, находиться рядом с Майком было легко и даже не особенно больно: Уилл давно научился вести себя одинаково со всеми членами Партии. Ну, почти одинаково — после каминг-аута его взаимодействие с Лукасом начало периодически балансировать на грани пусть безобидного, но всё-таки флирта, и Уилл так и не решил, что именно это значило: что тот был настолько уверен в своей гетеросексуальности, что никакие смехуечки с другом-геем не могли её пошатнуть, — или что на самом деле Синклер был готов идти обоими путями. Впрочем, конкурировать с Макс за место в его сердце всё равно было гиблым делом.

 

— Тяжёлый день? — Майк отреагировал именно так, как Уилл и рассчитывал. — И часто у вас тут… такое?

 

— За время моей практики только первая смена настолько… насыщенная, — в этот раз обманывать не пришлось: и ДТП такого масштаба, и встреча с Майком действительно случились впервые. — Сядь, пожалуйста, так, чтобы я мог проверить коленный рефлекс.

 

Майк безропотно свесил с кровати ноги, уже не такие тонкие, как в юности, но всё ещё практически безволосые, и скрестил руки на бёдрах. Уилл устроился на табурете напротив, достал из кармана халата молоточек и, не спрашивая разрешения, стукнул Майка по колену. Нога подпрыгнула ровно как по учебнику. Со второй ногой всё тоже было в порядке — вероятно, Майку и вправду удалось отделаться только несколькими ссадинами.

 

Видимо, настало время сказать, что осмотр окончен, выдать рекомендации и, возможно, предложить как-нибудь попить вместе пива по старой дружбе, на что, конечно, у обоих не найдётся времени. Или лучше просто попрощаться до Рождества у Синклеров — вряд ли Майк такое пропустил бы.

 

Мучительно хотелось как-то затянуть приём, но на ум ничего не приходило. Оснований для того, чтобы отправить Майка на КТ или МРТ, не было, да и со страховой потом у всех участников процедуры могли быть проблемы. Уилл нахмурился и непроизвольно потёр шею. Майк практически подлетел с кушетки, в карих глазах вспыхнула тревога:

 

— Всё в порядке?

 

— Да, просто шея затекла, — Уилл виновато улыбнулся. Шея теперь периодически беспокоила его по безобидному и заурядному поводу — сказывалось долгое сидение над учебниками и отсутствие физической нагрузки, но моторная память раз за разом выдавала те же жесты, что и в восьмидесятых. Он не хотел, чтобы Майк волновался за него, тем более из-за такого пустякового повода, но беспокойство… друга всё равно грело душу.

 

Шея, точно!

 

— Я вспомнил, что надо сделать ещё одну вещь, — медленно начал Уилл и мягко надавил на плечо Майка, побуждая того снова сесть, — смотря на него сверху вниз, он чувствовал себя более уверенно. Да и тест Сперлинга [медицинский тест для диагностики проблем с шейным отделом позвоночника] требовал, чтобы пациент сидел. — Надо исключить компрессию нервных корешков… короче говоря, проблемы с шеей, это частое последствие ДТП…

 

Уилл подошёл вплотную — для этого Майку пришлось развести колени в стороны — и положил ладонь ему на макушку, мягко надавливая, а второй рукой фиксировал костлявое плечо:

 

— Чувствуешь что-то? Боль, покалывание?

 

Майк не ответил, только рвано вдохнул, и Уилл почувствовал, как напряглись мышцы под его левой ладонью. По всему выходило, что тест Сперлинга был отрицательным, шея Майка была в полном порядке, а значит, оставалось только наложить ему свежую повязку на голову и отпустить с миром — позволить снова затеряться в «городе ветров».

 

Уилл уже был готов дежурно улыбнуться и отстраниться, когда неожиданно почувствовал, что его бедра что-то коснулось. Он всегда, даже спустя столько лет, боялся, что это будет что-то гибкое, холодное и скользкое, но прикосновение ощущалось тёплым, почти горячим — даже сквозь ткань брюк. Уилла снова накрыло осознание, что почти наверняка под больничной рубашкой Майка не было ничего, даже белья…

 

Майк вздрогнул всем телом и практически стряхнул с головы ладонь Уилла.

 

— Это не ДТП, это лошадь.

 

Уилл от неожиданности сделал шаг назад, в глубине души и жалея, что момент закончился, и радуясь этому.

 

— В смысле? Ты упал с лошади? Повезло, что ничего не сломал, хотя…

 

— Не упал. Попал. Под лошадь, — Майк выталкивал из себя слова по одному и старался не смотреть на Уилла. — Знаешь, такие ездят по центру, в цветах и перьях…

 

— Плюмаж, — машинально поправил Уилл. — Перья называются плюмаж. Но… как вообще тебя угораздило?

 

Насколько Уилл знал, попасть под хорошо обученную лошадь было практически нереально: она бы сделала всё, чтобы не наехать на человека. И тут Майк отличился…

 

Уилл поджал губы, чтобы не улыбнуться, и представил себе самое кислое из возможных лицо Моргенштерна, но это не помогло: уголки рта сами собой дрогнули.

 

— А, ну да, забыл попросить тебя не издеваться, — фыркнул Майк беззлобно. — Ты не представляешь, какой пи… какая жесть творилась в центре, даже не из-за самой аварии, а из-за людей. Все орут, в основном, друг на друга, машины, которые просто встали в пробку, сигналят, ещё сирены скорых, даже был один вертолёт… Неудивительно, что бедная лошадь подумала, что с неё хватит этого дерьма, и решила свалить куда подальше, но, к сожалению, у неё на пути встал я…

 

— Лошадь хоть в порядке? — не удержался Уилл. Теперь он наконец узнал настоящую причину, по которой Майк попал в больницу, и исходя из своего, впрочем не слишком большого пока, опыта понимал, что другу — другу, и только, и неважно, какие у него красивые губы и насколько приятно и правильно было видеть, как он расслабляется от прикосновений к волосам, — вряд ли грозит что-то серьёзное, а значит, можно было выдохнуть.

 

— Ты совсем как Эл, — скривился Майк. — Бьюсь об заклад, она тоже первым делом спросила бы про лошадь. Что ей станется — поскакала дальше по своим конячьим делам, пока меня оформляли парамедики. Кстати, доктор, жить-то я буду?

 

В кофейных глазах плясали не то смешинки, не то какие-то прежде незнакомые Уиллу искорки. Уилл поджал губы и поправил воображаемые очки, изображая задумчивость:

 

— Будете, мистер Уилер. Сотрясения мозга у вас нет, но я всё равно рекомендую вам ограничение физической и умственной активности на 48 часов, а также исключение яркого света и громких звуков, — Уилл кивнул в сторону лежавших на кушетке наушников и плеера и не удержался от шпильки. — И не больше двух прослушиваний November Rain в сутки.

 

— А доктор Байерс может порекомендовать мне в качестве терапии пропустить пару стаканчиков с лучшим другом детства? — Уилл нахмурился и замер. Майк широко улыбнулся, увидев его замешательство, и до Уилла наконец дошло, что почти наверняка этот самый лучший друг — он сам. — Если, конечно, у тебя найдётся время…

 

— Найдётся, — Уилл ответил прежде, чем понял, на что он подписывается, но у него действительно ожидался свободный вечер в ноябре. Ну, не совсем свободный, но Робин должна будет понять… — Но никакого алкоголя, это я тебе как врач говорю.

 

— Замётано, — улыбка Майка стала ещё шире, совсем как в детстве. — Выбирай время, я подстроюсь — плюсы работать на себя.

 

— Минусы — отсутствие зарплаты? — не смог удержаться от очередной шпильки Уилл, доставая из ящика под монитором сердечного ритма перевязочные материалы. — Сиди ровно, я тебя забинтую. Раны неглубокие, но лучше в ближайшие сутки их не трогать и не мочить голову.

 

— Не скажи, я с августа в плюсе, — Майк приосанился и заслужил осуждающий взгляд. — Люди наконец-то начинают по достоинству ценить эту красоту!

 

Он вытянул перед собой руки и не без самолюбования покрутил ими. Уилл закатил глаза: конечно, он мог накладывать повязку не глядя и поддерживать разговор, но вот бинтовать голову друга и одновременно рассматривать его татуировки было совершенно невозможно. Наконец последний узелок был завязан, Уилл обрезал кончики бинта и сделал полшага назад, чтобы оценить своё творение, потом из вежливости взглянул на руки Майка, покрытые тонкими изящными линиями.

 

— Мне больше всего нравится эта, — кивнул он в сторону дерева на левом предплечье, чьи корни переплетались с кроной и образовывали круг. Летом она уже была, Майк объяснил, что это древо жизни. — А тут у тебя что?

 

Из-под короткого рукава больничной рубашки виднелась новая татуировка — какая-то надпись. Уилл приподнял ткань и тут же пожалел об этом: на плече Майка было набито Zombie boy.

 

На мгновение его будто снова забросило в среднюю школу, но наваждение прошло быстро: прозвище, как и много чего ещё, осталось там, в восемьдесят четвёртом. Когда Уилл вернулся после Леноры в Хоукинс-хай, о нём уже никто не вспоминал: слишком всё изменилось и фальшивые похороны одноклассника казались всем сущей мелочью на фоне регулярных настоящих похорон…

 

И зачем Майк вообще вспомнил эту дурацкую кличку? Разве что…

 

— Ты не думаешь, что это нечестно? — Майк озадаченно дёрнул бровью. — Вот так брать и присваивать моё прозвище? Это же я был широко известен в определённых кругах как Зомби-мальчик…

 

— Ты думаешь, что это про меня? — озадаченно начал Майк, но договорить не успел: шторка смотровой с визгом отдёрнулась, явив им Дженнифер Смит:

 

— Байерс, не хочу тебя накручивать, но Моргенштерн уже два раза спрашивал, где ты…

 

— Мы закончили, — слишком поспешно ответил Уилл. — Итак, мистер Уилер, отдыхайте, высыпайтесь и… и вообще…

 

Уилл с позором сбежал, только у стойки регистраторов вспомнив, что они с Майком так и не договорились о деталях встречи. Ну что ж, значит, не судьба… Мучительно хотелось выпить кофе, но кофеварка медсестёр была пуста: дело шло к полуночи, кофе выпивался всё быстрее, а Лидии, обычно отвечавшей за него, в поле зрения не было. Уилл чертыхнулся про себя и пошёл к кофейному автомату.

 

Монетки валились из пальцев, но он всё-таки затолкал нужное количество в прорезь и сделал первый глоток горько-сладкой бурды, когда рядом снова появилась Дженни:

 

— Мне показалось, или вы были знакомы?

 

Конечно, она не спрашивала. Лучше локатора социальных связей у Дженни работал только её гей-радар. Она саутила и Уилла — он не планировал рассказывать однокурсникам о своей ориентации как-то специально, как объявлял родственникам и друзьям, но однажды ему не повезло оказаться в одном пространстве с пьяной в дрова Смит. Точнее, конечно, в одном пространстве тогда, по ощущениям, оказались примерно все второкурсники комбинированной программы медуниверситета. Уилл вёл неспешную беседу о том, могут ли вторые части превзойти первые или хотя бы сравняться с ними: как раз прошёл слух, что снимают вторую часть «Терминатора» — когда к нему подлетела Дженни, которой в качестве «действия» загадали «засосать того ботаника». Первый поцелуй Уилла был совсем не таким, как он мог бы ожидать — в чьей-то полутёмной гостиной, против его воли, да ещё и с девушкой. Но сыграть на публику у него вроде бы получилось хорошо: губы Дженни были мягкими, пахли алкоголем и помадой, и можно было представить, что его кормят не очень вкусным, но вполне съедобным десертом. После поцелуя хмель со Смит внезапно слетел, она под улюлюканье приятелей увела Уилла в какую-то кладовку, но не потому, что хотела продолжения, а потому что чуть ли не на коленях просила прощения за свой поступок, и недвусмысленно дала понять, что давно в курсе, что поцелуи с ней — последнее, что могло бы заинтересовать Уилла, но он же понимает, игра есть игра… Уилл понимал — и простил. Конечно, после того случая они не стали лучшими друзьями, но приятелями — определённо.

 

— Одноклассник, — ответить он смог только после второго глотка.

 

Вот и ещё одно обозначение для Майка, самое нейтральное. Друзей детства мало, первая любовь одна, а одноклассников, особенно если менять школы, может быть несколько сотен…

 

— Он тебя буллил? Или, может быть, ты его?

 

Уилл чуть не поперхнулся:

 

— С чего вдруг такие выводы?

 

— Ну, просто вы выглядите так, будто в школьной столовой сидели максимально далеко друг от друга, — Дженни воровато оглянулась и одновременно с засовыванием монетки резко стукнула автомат с закусками, удовлетворённо хмыкнула и достала из ящика две пачки крекеров. — Будешь? А то ты строишь гримасы похлеще Моргенштерна.

 

Уилл с благодарностью принял один крекер. Вкус сыра и лука, пусть и немного химический, немного сгладил приторно-кислое послевкусие от кофе. Дженни была в чём-то права: Уилл, в рубашке и вязаном жилете под белым халатом, в наглаженных брюках — гладил он их, конечно, не сам, такие забирал после химчистки — и Майк, с длинными не особо ухоженными волосами, в татуировках и наверняка в рваных джинсах и той же потёртой безразмерной косухе, что он носил и летом, выглядели как пришельцы с разных планет.

 

Уилл успел привыкнуть, что однокурсники считают его слегка странненьким ребёнком трастового фонда. Он не шиковал, но и не бедствовал и не скрывал этого: снимал квартиру — не комнату и даже не студию, ещё и неплохом районе, и полностью сам, не деля аренду с приятелями, ездил на приличной машине, мог позволить себе не отвлекаться от учёбы на подработки…

 

Официально это было наследством от дяди — всё того же, что похитил его в восемьдесят третьем. По легенде, он не был осужден за недостатком улик, не очень мирно скончался спустя четыре года, но, видимо, перед смертью так мучился совестью, что оставил Уиллу всё своё немаленькое состояние.

 

Сначала Уилл был против такой легенды, но, поразмышляв, пришёл к выводу, что он волен рассказывать про наследство и может молчать про похищение. Иметь собственные деньги было приятно, но непривычно. Сначала он порывался передать доступ к счетам матери, но Хоппер был против, сказав, что дети были достаточно взрослыми, чтобы решать всё самостоятельно. Насколько Уилл знал, компенсации Джейн он тоже не касался.

 

Дженни отправляла в рот крекер за крекером и смотрела так, будто ожидала ответа на так и не заданный вопрос. Уилл попросил ещё одно печенье, запил его кофейной бурдой и наконец-то ответил:

 

— Будешь смеяться, но это нас с Майком буллили. Точнее, всех четверых, ещё Дастина и Лукаса…

 

Дженни прищурилась, будто что-то вспоминая:

 

— Юриста и микробиолога, точно. А это, значит, был Майк…

 

Уилл максимально равнодушно кивнул, пытаясь вспомнить, что именно рассказывал Смит о своей дружбе с Майком Уилером. По всему выходило, что почти ничего — даже про Лукаса Дженни знала больше, особенно после их с Уиллом недавней встречи, а значит, дальнейших расспросов можно было не опасаться, но следующая же невинная на первый взгляд реплика Дженни выбила его из равновесия:

 

— А он красавчик, да?

 

Уилл встряхнул головой, кивнул, потом, спохватившись, решил сделать то, что обычно в подобных слишком личных разговорах получалось у него лучше всего: сместить фокус на собеседника:

 

— Хочешь за ним приударить? Летом у него точно никого не было…

 

— Если только после тебя, малыш Байерс, — просюсюкала Дженни и расхохоталась, когда Уилл дёрнулся, чуть не облив белый халат остатками кофе.

 

— В смысле?

 

— В том, что от него бисексуальностью несёт даже сильнее, чем от того твоего приятеля с консалтингом, — Смит скомкала пустую упаковку от крекеров и сунула в карман халата. Это было чем-то новым — радар Дженни обычно не давал сбоев. С другой стороны, она не была в курсе подробностей личной жизни Стива Харрингтона, к услугам которого однажды обращалась по совету Уилла — но раскусила его сразу же… как буквально с пары взглядов раскусила Тима — их бывшего однокурсника и просто бывшего — Уилла. Значит ли это, что…

 

— Ты считал его гетеро? — негромко уточнила девушка, протягивая Уиллу последнее печенье, которое он взял, машинально сунул в рот и начал жевать, не чувствуя вкуса. Смит смотрела на него со странной смесью насмешки и теплоты, но явно ждала ответа.

 

— Он встречался с моей сводной сестрой, — проговорил Уилл, с трудом проглотив крошки и чуть не закашлявшись.

 

— Да, малыш, это и есть бисексуальность. Мне кажется, без нормального кофе тебе эту новость переварить будет непросто, — Дженни кивнула в сторону кафетерия, и Уилл покорно пошел за ней. Моргенштерн будет недоволен, что оба практиканта опять куда-то провалились, но это его проблемы.

 

В кафетерии, в отличие от больничного холла, было пусто и тихо, только телевизор под потолком, как обычно, был настроен на какой-то музыкальный канал, поэтому Уилл даже не удивился, когда первым, что он услышал внутри, стало

 

'Cause nothing lasts forever

And we both know hearts can change [Потому что ничто не длится вечно, и сердца/ чувства/ основы могут измениться]…

 

Восемь.

Chapter Text

***

— Я буду спать ближайшие сутки, и пусть эта сука Линда только попробует меня разбудить! — выдохнула Дженни, вваливаясь в раздевалку. Вокруг её левого глаза расплывался фонарь, способный осветить даже не пару кварталов Чикаго, а небольшой городок типа Хоукинса. Она стянула с себя халат и кинула его в корзину для грязного белья: неоспоримым плюсом Окружной больницы было то, что в местной прачечной без вопросов стирали и вещи практикантов — однокурсники, распределённые в «Святой крест» или Северо-западную, жаловались, что им приходилось самим следить за чистотой халатов.

 

Уилл понимающе хмыкнул. Дженни снимала квартиру с несколькими девушками и неизменно развлекала однокурсников байками о том, как одна из них занимает на два часа душ, вторая, готовя завтрак, роняет чугунные сковородки, а третья целыми днями ходит в пижаме, чем оскорбляет эстетический вкус соседок. При этом жить с родителями Смит не хотела, и после сегодняшних слов Лидии Уилл понимал почему: с соседками, в отличие от младших сестёр, не было необходимости нянчиться.

 

— У нас же иммунология в три? — Уилл тоже снял халат и машинально свернул его, вызвав насмешливый взгляд Дженни. Но что поделать — он с детства привык не разбрасывать вещи, чтобы не создавать маме лишних проблем с уборкой, и при всём желании не мог просто так раскидываться одеждой.

 

— Моргенштерн дал мне добро на прогул, чтобы не пугать остальных. Должна же от этого быть хоть какая-то польза, — Смит раздражённо потёрла левую бровь и ойкнула, задев гематому. — Решено, иду в патанатомию: там пациенты хотя бы лежат спокойно и не размахивают руками.

 

— А ещё их можно пилить, да? — усмехнулся Уилл, выглядывая в окно. На улице, хотя уже давно рассвело, было пасмурно и серо, накрапывал противный мелкий дождь. «Накаркали». С другой стороны, снег давно перестал, температура снова поднялась выше 35 градусов [по Фаренгейту, чуть больше 0 по Цельсию], а значит, можно было надеяться, что пробок в городе будет не больше, чем обычно.

 

— Вот, Байерс, ты меня понимаешь, — Дженни тоже улыбнулась. Проблема выбора специализации стояла тем острее, чем меньше времени от учёбы оставалось, и в шутках на эту тему становилось всё меньше и меньше собственно шуток. Уилл пока не имел ни малейшего представления, чему бы он хотел посвятить жизнь — знал только, что его точно не интересует. Впрочем, время ещё было… — Ты как?

 

Конечно же, в её вопросе было второе дно — меньше всего Дженни интересовало, как прошёл остаток его дежурства, тем более что о Майке и его возможной бисексуальности, а также её — гипотетических, естественно! — последствиях для Уилла они так толком и не поговорили, вынужденные, на ходу заглатывая кофе, возвращаться в приёмную, чтобы выслушать ещё одну гневную тираду Моргенштерна.

 

— Перевариваю, — Уилл ответил обтекаемо, но неожиданно честно, хотя в глубине души надеялся, что Смит отвалит со своими расспросами. Он действительно «переваривал» — и осматривая редких после полуночи пациентов, и подрёмывая в комнате отдыха — какая удача! — и заполняя бумаги, в том числе медкарту Майкла Уилера. Даже делая над собой усилие, Уилл не мог не думать о наблюдении Дженни, как не мог перестать прокручивать в голове её фразу, что от Майка «несёт» бисексуальностью, размышляя о выборе слова. Когда Дженни была уверена не на сто процентов, она использовала глагол «фонит», как, например, «фонил» ей муж одной из медсестёр физиотерапевтического отделения…

 

— Что думаешь с этим делать? — Смит предсказуемо отваливать не собиралась. — Надеюсь, вы договорились встретиться и… так скажем, возобновить старую дружбу?

 

— Теоретически да, — Уилл надел пальто и намотал на шею шарф. Они с «городом ветров» не сразу приняли друг друга: в первый год в Чикаго он постоянно простужался из-за переменчивого местного климата, и с тех пор осталась привычка утепляться. — На практике мы не обсудили ни место, ни время, так что… Ты идёшь?

 

Дженни замешкалась, пытаясь перед зеркалом надеть берет так, чтобы максимально спрятать под ним синяк, но особого успеха не добилась и раздражённо махнула рукой:

 

— Ладно, сегодня полгорода таких красавиц ходить будет… Чёрт, обидно. Может, получится связаться через общих знакомых? Через юриста или счетовода? Микробиолога?

 

Уилл уныло покачал головой. Теоретически Лукас и Дастин и вправду могли знать чикагские контакты Майка, но он уже почти смирился с тем, что случайная встреча в четвёртой смотровой не будет иметь никаких последствий. Жизнь уже не раз давала ему лимоны, которые на поверку оказывались восковыми муляжами.

 

— Думаю, просто не судьба, — он выдавил невесёлую улыбку — разочарование, с которым вполне успешно удавалось бороться ночью, накатило с новой силой. — Если тебя утешит, мы почти наверняка встретимся на Рождество…

 

— Зачем же ждать так долго? — изменившимся голосом протянула Смит. — Посмотри, это же твой красавчик там отирается?

 

Уиллу было достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться: возле стеклянных дверей на одной из металлических лавок для посетителей и вправду сидел Майк — действительно, как Уилл и предположил, в огромной потрёпанной косухе и, к счастью, с по-прежнему перевязанной головой. Уилл дёрнулся в сторону аварийного выхода, просчитывая пути к отступлению, но Дженни клещом вцепилась ему в локоть:

 

— Кажется, кто-то решил всё-таки возобновить старую дружбу — негоже заставлять его ждать, Байерс!

 

Уилл обречённо обмяк: вырваться из захвата Дженни, не привлекая внимания всех, кто был в холле, в том числе и Майка, не представлялось возможным.

 

— Дженни, даже если он и вправду бисексуален, это ещё не значит, что он относится ко мне не как к другу… — «Лучшему другу». Он почувствовал, как к горлу подступила желчь, и одновременно с этим начал краснеть. В отличие от Майка, Уилл краснел, если можно было так выразиться, деликатно: появлялся небольшой румянец на скулах и только — но лицо при этом ощущалось так, будто его окунули в кипяток. — И вообще, это стереотипы, что два гея обязательно должны обрести друг друга…

 

— Стереотипы стереотипами, а он вернулся с утра пораньше, ещё и узнал, во сколько у тебя заканчивается смена, — продолжала гнуть своё Смит вполголоса, не ослабляя хватку на его локте.

 

— Вдруг он почувствовал себя плохо? — вскинулся Уилл, с трудом подавив порыв ещё раз осмотреть Майка. — Сотрясения часто дают о себе знать именно после сна…

 

— Но его осматривал ты, малыш Байерс, — Дженни остановилась и чуть прищурила здоровый глаз. — Даже Бентон не смог бы придраться к тому, как ты проводишь осмотр… как минимум, взрослых пациентов.

 

Уилл скривился, вспомнив свой позор с несчастным плачущим ребёнком, но нехотя кивнул:

 

— Ну… да, я даже тест Сперлинга сделал…

 

Едва договорив, Уилл понял, что совершил ошибку. Глаза Дженни Смит вспыхнули пониманием пополам с торжеством:

 

— Отличный выбор, чтобы невозбранно кого-то облапать.

 

— Фу, — с чувством сказал Уилл, надеясь, что смог передать одним междометием всё своё негодование по поводу мерзких инсинуаций Смит.

 

— Ты посмотри, занервничал, встал, — Дженни игриво толкнула его локтем в бок, и Уилл не смог не посмотреть в сторону дверей. Майк действительно поднялся со своего места и нервно заходил взад-вперёд, изредка бросая взгляды через плечо в их сторону. — Пошли, что ли, а то подозрительно…

 

Больничный коридор ещё никогда не казался Уиллу настолько бесконечным и всё равно закончился неожиданно. До дверей оставалось буквально несколько шагов, ещё можно было позорно спастись бегством — Дженни как раз отпустила его руку… «Нет ничего постыдного в том, чтобы отступить», — вспомнились слова Эдди Мансона из одной кампании лета 1986 — а ещё то, как Стив, который почему-то присутствовал почти на всех играх, хотя никогда не играл сам, после них закатил глаза и покачал головой.

 

— Привет, — Майк, кажется, решил за него, что отступление отменяется, сделав шаг вперёд и почти перегородив возможные пути бегства. Уилл дёрнул себя за шарф и бросил на Дженни умоляющий взгляд. Та расплылась в коварной улыбке:

 

— Привет! Уилл так много о тебе рассказывал! Ты же Майк, верно?

 

Майк озадаченно кивнул, переводя взгляд с Уилла на Дженни и обратно. Уилл выдавил из себя кривую улыбку и тоже кивнул. Он молил всех богов, чтобы по их лицам было не слишком заметно, что они со Смит обсуждали не причины попадания Майка Уилера в неотложку, а его гипотетическую (Уилл) или стопроцентную (Дженни) бисексуальность.

 

— А я Дженни. Ну что, ребятки, я побежала, рада наконец-то познакомиться, а вы развлекитесь хорошенько! Майк, верю, что ты не дашь этому оболтусу уснуть! — Дженни махнула рукой в забавной разноцветной перчатке и выскользнула из дверей, не дожидаясь их полного открытия. Уилл почувствовал, как снова заполыхали щёки и уши. Глупо было надеяться, что сомнительный талант Смит говорить двусмысленности покинет её ровно в тот момент, когда она будет обращаться к Майку Уилеру.

 

— Извини, — Уилл чуть не закашлялся. — Она… всегда такая. Знаешь, вчера она сказала, что я потыкал пациента своим холодным инструментом.

 

Про то, что пациентом был семимесячный младенец, Уилл благоразумно умолчал. Майк дёрнул уголком рта:

 

— Похоже на Эл. И немного на Робин.

 

Уилл никогда не смотрел на Дженнифер Смит с такой точки зрения, но слова Майка действительно имели под собой рациональное зерно: прямотой и упорством однокурсница напоминала сводную сестру, разговорчивостью и самоиронией — старшую подругу. И не поэтому ли ему было с ней так легко?

 

— Никогда не думал в эту сторону, но ты прав. Дженни лопнет от гордости — она заочно обожает обеих. — Уилл снова взялся за шарф — от одного взгляда на голую шею Майка его пробирал озноб. Или то были совсем другие мурашки — потому что не смотреть на его шею было решительно невозможно?

 

Наверное, надо было продолжить не законченный в палате разговор о совместном распитии чего-то безалкогольного или хотя бы спросить, что привело Майка в больницу с утра пораньше, но слова, как назло, не шли, поэтому Уилл продолжал стискивать в пальцах кашемир шарфа. Мелькнула безумная мысль предложить позавтракать вместе, но Уилл не осмелился её развивать. Майк переминался с ноги на ногу, то засовывая руки в карманы, то вытаскивая их, и тоже молчал.

 

— Тебя… беспокоит что-то? — наконец-то выдавил Уилл на вдохе. — Боль, головокружение, мушки перед глазами? Ты же не просто так вернулся в больницу? По-хорошему, надо бы сменить повязку, но не думаю, что в процедурной сейчас кто-то есть, хотя, конечно, я сам мог бы…

 

— Просто так, — перебил его Майк, и Уилла затопила волна неожиданного разочарования. Где-то в самом потаённом уголке души он до этого момента надеялся, что Майк вернулся из-за него… — Точнее, я не возвращался.

 

— В смысле?

 

— Ну… — Майк слегка смутился, — я был в центре без машины, до Оук-стрит меня подбросили, и я не особо знаю этот район, чтобы искать ночные автобусы или пытаться добраться до дома пешком, так что я решил переночевать здесь.

 

Уилл открыл рот, чтобы напомнить о существовании такой опции, как такси, но вовремя сообразил, что таксисты наверняка, с учётом коллапса на дорогах, минувшей ночью задрали цены вдвое, а то и втрое, а Майк… ну, Майк сейчас не выглядел как человек, который был готов тратиться на такси. Возможно, вся его машина — летом это был старый, побитый жизнью пикап — могла стоить дешевле поездки на такси в отдалённый район Чикаго…

 

— Вообще-то у нас запрещено занимать смотровые. Тебе повезло, что медсёстры или администраторы не заметили…

 

Майк широко, по-мальчишечьи улыбнулся, став похожим на себя в начальной школе — до того, как всё началось. Тогда, да и после, его дразнили за широко прорезанный, «лягушачий» рот, но Уилл никогда не понимал этих придирок: разве какой-то другой рот мог улыбаться настолько обаятельно?

 

— А я и не в смотровой спал. Знаешь, если на служебном лифте спуститься на подвальный этаж, там есть комната с огромной кучей матрасов, подушек и всякого такого, причём, кажется, её никто не запирает…

 

— Склад при прачечной, — Уилл даже не удивился. Иногда Майк Уилер со своим умением проникать туда, куда не следовало бы, казался ему похожим на воду… или на кота. У Джейн как раз был один такой: чёрный, тонкий и жилистый, по кличке Гремлин, потому что страшно боялся воды, но сестра как-то по секрету сказала, что сначала хотела назвать питомца Майком.

 

— Ну да. Вытащил из стопки матрас, нашёл подушку и одеяло, комплект постельного белья. Сто лет не спал на выглаженном, наверное, как из дома съехал, — такой кайф!

 

Слава богу, у него хотя бы хватило ума выбрать для сна чистые вещи… и хорошо бы, чтобы он ликвидировал последствия своего пребывания в прачечной, чтобы у сотрудников не было проблем. Посторонним туда, естественно, входить было запрещено, но работники не слишком внимательно следили, чтобы двери всегда были заперты: понятно, что никто в здравом уме и твёрдой памяти не стремился проникнуть на склад… Кроме Майка Уилера.

 

Голос Майка звучал воодушевлённо, и Уилл невольно задумался, насколько непритязательным в быту стал его некогда очень домашний… друг детства, которому мама гладила все вещи вплоть до трусов (Уилл обошёлся бы без этого знания) и отрезала корочки от сэндвичей чуть ли не до восьмого класса.

 

— Рад за тебя, — сдержанно ответил Уилл. — А теперь что? Дневные автобусы уже ходят.

 

Прозвучало резче, чем он планировал, да и в целом Уилл начинал чувствовать глухое раздражение — сказывалась напряжённая смена, почти бессонная ночь и низкий уровень крови в его кофеине, а ещё бессмысленная, будто из одной из постановок театра Робин, беседа.

 

— Э-э-э… — Майк снова переступил с ноги на ногу, чем-то напоминая Уиллу порывистого необъезженного коня, запертого в стойле. — Я решил, что должен, ну, не извиниться, но объясниться. Из-за татуировки, понимаешь, я не позаимствовал твоё прозвище, я имел в виду именно тебя…

 

— Нет, — Уилл скрестил руки на груди, даже через плотную шесть пальто ощущая, как начинает колотиться под пальцами сердце, — тогда совсем не понимаю, почему бы тебе не извиниться. Ты буквально выбрал слова, которыми меня обзывали придурки типа Троя. Вот скажи, тебе самому было бы приятно, если бы у меня появилась татуировка, скажем… «жабья морда» [frogface — именно так дразнят Майка в первом сезоне]?

 

Майк растянул свой «лягушачий» рот в такой широкой улыбке, что Уилл с опозданием подумал, что выбрал не самый удачный пример, чтобы воззвать к остаткам совести друга:

 

— Конечно! Ведь ты имел бы в виду именно меня, и я, таким образом, был бы всегда с тобой!

 

— Ну хорошо, — Уилл против воли почувствовал некоторый азарт, — если тебе так хотелось… гхкм… сделать татуировку в мою честь, ты мог набить что-то более комплиментарное. Того же «Уилла Премудрого»…

 

Майк потряс головой так, будто ему в ухо попала вода:

 

— Знаешь, сколько их? Думаю, каждый первый Уилл, который играет в DnD, называет себя Премудрый.

 

В этом была логика: когда Уилл на первом курсе забрёл на разведку в университетский клуб настольных игр, там были сплошь Героические Гарри и Прославленные Патрики [часто имя и прозвище эпических героев (а также имя и фамилия супергероев и их противников) начинается с одной буквы, вероятно, есть такая традиция] — но так просто сдаваться он не собирался:

 

— Думаешь или знаешь?

 

Майк почесал голову под повязкой и сморщил нос:

 

— Я точно знал ещё одного Уилла Премудрого, правда, тот вроде был Уилбуром. Но, поверь мне, если бы ты хоть раз оказался с ним в одном помещении, ты сам решил

бы переименовать своего персонажа. И вообще — кем надо быть, чтобы назвать ребёнка в честь персонажа Лавкрафта, ещё и такого мерзкого?

 

Уилл закатил глаза и хмыкнул. В глубине души он получал удовольствие от их небольшой дружеской перепалки — здесь, в Чикаго, ему ужасно не хватало остальных членов Партии. В Инди, с Дастином и Лукасом, было бы проще, но тамошние вузы не предлагали комбинированных медицинских программ, а идти в медшколу после обычного бакалавриата и тратить на учёбу минимум восемь лет Уилл категорически не хотел. Конечно, можно было вернуться в Индиану после получения диплома, но за прошедшие годы он успел полюбить Чикаго, который, ко всему прочему, был куда прогрессивнее, чем Индианаполис.

 

— Окей, к чёрту всех Уилбуров, но мне всё равно непонятно, почему ты выбрал именно эти слова… — заставить себя повторить их Уилл даже не стал пытаться. Ему не было больно, те раны зажили, не ныли и даже не чесались, у него давно появились другие шрамы, куда более глубокие и уродливые, но трогать неровно зарубцевавшуюся душу удовольствия всё равно не доставляло. Хорошо бы Майк не слишком уж часто светил перед ним этой новой татуировкой.

 

Тот помолчал — то ли подбирал слова, то ли ждал, пока мимо пройдёт пара незнакомых Уиллу врачей с верхних этажей, а потом качнулся с пятки на носок и напевно и торжественно выдал:

 

— «Это жизненный дар — быть верным самому себе».

 

Уилл дёрнул бровью:

 

— И?..

 

Меньше всего он ожидал услышать от Майка околофилософскую цитату — даже Джейн к ним уже давно охладела.

 

— Это из рассказа, по которому был снят клип для November Rain, — уточнил Майк, когда пауза затянулась. Уилл беззвучно застонал. Мало было того, что отдельные строчки из этой песни крутились в его голове всё то непродолжительного времени, что удалось этой ночью урвать на сон… — Там про музыканта, который никогда не говорил своей девушке… своему любимому человеку, что он на самом деле чувствует, и в конце концов потерял сначала её, а затем самого себя… во всех смыслах. Ну и… однажды настал такой момент, что я понял, что больше не могу молчать и должен сделать хоть что-то, чтобы… наконец-то снова стать верным самому себе.

 

— Такой момент? — тупо повторил Уилл, пытаясь осмыслить только что услышанные слова. После практически бессонной ночи он обычно плохо воспринимал информацию на слух и поэтому недолюбливал утренние лекции.

 

Майк отвернулся и начал нервно накручивать на палец прядь волос:

 

— На самом деле, мы тогда нехило накурились. Джо достал какую-то чумовую траву… Только не надо меня пилить, я и так чуть не сдох наутро! — перебил Майк сам себя, хотя у Уилла и в мыслях не было его пилить — он только что получил новую порцию информации для переваривания, снова связанную с подбором слов. — Помнишь «пурпурную пальму»?

 

Уилл помнил. Пока Аргайлу настоятельно не порекомендовали вернуться домой в Ленору, он периодически откуда-то доставал небольшие косяки, куда более забористые, чем то, что было у Эдди Мансона, — но ни один из них, неумело раскуренных Уиллом и остальными членами Партии весной и ранним летом 1986-го, не вызывал ни у кого желания набить татуировку. Хотя Дастин, помнится, однажды накурился до такой степени, что пел «Бесконечную историю», заменяя все односложные глаголы на fuck, а Лукас ржал так, что скатился с дивана и, беспомощно суча ногами, чуть ли не час пролежал на грязном ковре в подвале Уилеров. Им обоим, конечно, тогда было совсем не весело: из-за глушилок военных Дастин буквально накануне потерял возможность связываться со Сьюзи, а Макс как раз должны были переводить в новую больницу, и Лукас боялся, что её увезут навсегда — весь их опыт доказывал, что доверять правительственным учёным можно было только до определённого момента.

 

— Так вот, эта херня оказалась ещё более забористой. Не могу сказать, что это был самый сильный приход в моей жизни, но тогда меня будто подкинуло включить на повторе November Rain и под него прочитать рассказ Джеймса [https://proza.ru/2014/08/11/1268], который уже несколько месяцев лежал среди прочей макулатуры, а потом…

 

Что было потом, узнать не удалось: мимо прошла стайка медсестёр приёмного, тоже закончивших смену, и Конни прошипела что-то ругательное о перекрывших дорогу долговязых придурках. Не зря Уилл её недолюбливал: ему сейчас больше всего на свете хотелось, чтобы Майк продолжал говорить, пусть даже он не имел в виду ничего… бисексуального.

 

…Если бы мимо проходила Дженни, она точно бы сказала иначе — о том, что они застряли в проходе или что-то типа того.

 

— В общем, я решил, что должен что-то сделать прямо сейчас. А прямо сейчас, в смысле, прямо тогда, я мог сделать только одно: я пошёл и набил тату, благо что курили мы в моём салоне, — Майк немного виновато улыбнулся и продолжил: — Я вообще не думал, что это как-то может тебя задеть, слова просто, ну, пришли сами собой… это было наитие. Но ты сегодня… или, наверное, уже вчера дал мне понять, что я недостаточно ясно выразился, так что вот, я поправил…

 

Уилл, который и так дышал через раз, замер. Сейчас Майк скажет, что это всё в честь их дружбы — того её периода, когда они были особенно близки, ведь именно к тому периоду их жизни относилась кличка «Зомби-бой», а потом взмахнёт на прощание тонкой рукой и выйдет под противную морось, не имевшую ничего общего с тем ноябрьским ливнем, который показан в клипе Guns N'Roses.

 

Майк сдёрнул куртку с одного плеча и буквально ткнул его Уиллу в лицо. Не будет он светить, как же…

 

Татуировка выглядела не так, как восемь с лишним часов назад, но Уилл не сразу сообразил, что в ней изменилось: линии будто плыли перед глазами. Наверное, надо было снова начинать дышать нормально. Сначала в глаза бросилась прозрачная плёнка сверху, потом — слегка припухшие тонкие, явно свежие линии, которые шли по кругу и обрамляли буквы…

 

Нет, они не шли по кругу. Они соединялись так, что слова Zombie Boy были заключены в сердце. В глазах начало темнеть. Уилл отвернулся, рвано вдохнул и прикусил щёку изнутри.

 

— Майк… — он не сразу узнал свой собственный голос, ставший одновременно хриплым и каким-то визгливым, — если это шутка, то она вышла несмешная…

 

И жестокая. Наверное, даже более жестокая, чем сказанные когда-то слова о том, что они лучшие друзья.

 

Кажется, получилось не только визгливо и хрипло, но ещё и неожиданно громко. Майк скользнул левой рукой в рукав, дёрнул плечами и неожиданно развернул его к себе, заглянул в глаза, как когда-то в детстве, снова сверху вниз — в шестнадцать Уилл ненадолго перерос его, но Майк к выпуску резко вытянулся.

 

— Ты же понимаешь, что значит, когда чье-то имя заключают в сердечко?

 

— Так то имя, а не дурацкое обзывательство! — практически прокричал Уилл, не отвечая по сути, снова придираясь к словам, только чтобы выиграть ещё немного времени, и замер. После такого все обязательно должны были обратить на них внимание: и немногочисленные пока пациенты, на которых, по большому счёту, было наплевать, и новая смена санитаров и медсестёр, и дежурные врачи — практически коллеги Уилла. Однако приёмная Окружной больницы видала сцены и поинтереснее разговора на повышенных тонах, и никто не взглянул в их сторону, даже Джерри, администратор, в смены которого охранники обычно прохлаждались в кафетерии: рост в семь футов и стать викинга вполне позволяли ему не беспокоить их без острой необходимости.

 

— Нет, Уилл, это не шутка, — с нажимом произнёс Майк, по-прежнему держа его за плечи. — Я, может, иногда веду себя как шут, но я не шучу. Никогда не шутил.

 

Уилл попытался сглотнуть, но в горле пересохло так, что получилось только дёрнуть кадыком, потом непроизвольно облизнул губы — дурацкая привычка, от которой в ветреном Чикаго он почти избавился. Глаза Майка были слишком близко, ближе даже, чем во время теста Сперлинга, и отвести взгляд было решительно невозможно.

 

То, что и губы Майка были непозволительно близко, Уилл осознал только тогда, когда эти губы — яркие, чётко очерченные… слегка шелушащиеся и тоже сухие — коснулись его собственных. Назвать поцелуем это было сложно — даже с Дженни парой лет раньше получилось более по-настоящему — к тому же немаленький нос Майка скользнул по его собственному, заставив невовремя вспомнить их детские, сугубо теоретические рассуждения на тему, мешают ли носы целоваться, Уилл так и не закрыл глаза, чтобы не потерять последнюю каплю контроля или, точнее сказать, его иллюзии, и за бесконечные полторы секунды, пока губы лучшего друга прижимались к его губам, он заметил, что ресницы Майка, длинные и изогнутые, были слипшимися на концах, как будто он недавно плакал… или просто не умылся после ночи, что, конечно, было куда вероятнее.

 

Осознание, что они с Майком стоят в холле его пусть и временной, но работы, и уже не скандалят, а как бы целуются, накрыло лавиной. Уилл отстранился, ошалело крутанулся вокруг своей оси. Холл Окружной больницы по-прежнему жил своей обычной утренней жизнью, и, казалось, до них двоих никому не было дела.

 

— Мы уже уходим, — на всякий случай тонким голосом крикнул Уилл в пространство, схватил Майка за руку и потащил на улицу. Он больше не думал о его признании, не думал о том, было ли это вообще признанием, не думал о том, что Майк не застегнул куртку, а на улице было не больше 40 градусов и мерзко моросило, он просто хотел оказаться как можно дальше от возможных вопросительных взглядов — и наконец-то вдохнуть полной грудью. В больничном коридоре почему-то категорически не дышалось нормально, хотя раньше он этого не замечал.

 

Уилл и сам не понял, как они оказались у его Ford Mondeo, и только тогда он отпустил руку Майка. Кажется, впервые за неполные четыре месяца он порадовался, что мама настояла, чтобы он купил именно эту машину: новую модель, редкую для американского рынка, да ещё и нетипичного для парня цвета — тёмно-бордовую. Хоппер тогда едва сдержался, чтобы не отпустить оскорбительный комментарий — Уилл понимал это по глазам отчима — но Джойс с таким воодушевлением слушала консультанта в автосалоне, сыпавшего фактами о повышенной надёжности и безопасности, что они оба сдались. Машина выделялась на любой парковке, это почти сразу начало бесить, — но, вероятно, именно поэтому Уилл, даже несмотря на муть, заволокшую глаза, безошибочно нашёл её.

 

Руки тряслись так, что ключ попал в скважину далеко не с первой попытки и даже, вероятно, поцарапал краску возле ручки, но Уиллу было глубоко наплевать. Он рухнул на водительское сиденье, не говоря ни слова, и даже не удивился, когда Майк без вопросов сел на пассажирское.

 

Уилл крутил руль, дёргал рычаг коробки передач, жал на педали. Привычная рутина из чередования красных и зелёных светофоров, бормотание новостей по радио, ожившему вместе с двигателем, и утренний трафик большого города позволили абстрагироваться от недавней сцены, затолкать её глубоко-глубоко в подсознание, но по-настоящему Уилл немного пришёл в себя, только когда вырулил на магистраль Кеннеди-экспресс [крупная скоростная магистраль] и встроился в поток машин. Теперь можно было позволить себе расслабиться и даже бросить быстрый взгляд направо. Если бы Майк не надел куртку, то первым, что он увидел, стала бы его новая татуировка… Майк был в куртке — сидел, обхватив себя руками, будто мёрз, но не говорил ни слова. Уилл немного виновато прибавил температуру в салоне [с 1968 года в США запрещены машины без системы отопления]. В машине сразу стало теплеть, и он пожалел, что не снял пальто, — только сдёрнул шарф. Его кидало в жар - но исключительно из-за тёплого пальто и работавшей печки. Наверное, они смотрелись дико — он сам, в тёплом, практически зимнем пальто, и Майк, в косухе на футболку с короткими рукавами, то ли обтрепавшимися, то ли неровно обрезанными — из-за пелены перед глазами Уилл не успел разглядеть толком, но видеть их могли только двигавшиеся в соседних рядах машины, а чикагским автомобилистам, как правило, было не до разглядывания того, кто делит с ними магистраль. Уилл фыркнул и откинул волосы со лба, затем снова взглянул направо. Майк по-прежнему смотрел прямо перед собой и что-то негромко гудел. Ну конечно — Уиллу не без усилий удалось разобрать слова про свечу на ветру и ничего не вечно.

 

— Послушай, ты меня что, похищаешь? — Майк неожиданно перестал напевать и развернулся к нему, широко улыбаясь. Уилл почувствовал, как заливается краской, и вперился глазами в номер машины, ехавшей перед ними, слегка расплывавшийся от капель дождя на лобовом стекле — дождь успел усилиться, надо было включить «дворники»…

 

— Что?.. Конечно нет, просто… — он осёкся. Он на автомате поехал домой, даже не спросив, куда нужно Майку, и это действительно могло слегка напоминать похищение… — Чёрт, ты где живёшь?

 

— В Морган-парке, почти на границе с Беверли [Морган-парк — небогатый рабочий район, Беверли — приличный и беспроблемный]. Это на самом юге, — уточнил Майк, вероятно, поняв, что Уилл слышал оба названия впервые. Уилл крепче сжал руль: они ехали практически в противоположном направлении — на северо-запад, в Ирвинг-парк, и он достаточно знал коварные чикагские развязки, чтобы понимать, что просто развернуться в ближайшие мили он не сможет, тем более что магистраль вот уже второй год реконструировали и случайным образом перекрывали отдельные участки. — Ты мне, кстати, не ответил.

 

— Ответил же, не похищаю… — машинально повторил Уилл, наблюдая, как один за одним загораются впереди стоп-сигналы машин в соседних полосах — верный признак скапливающейся пробки.

 

— На другой вопрос.

 

Уилл слегка напрягся, пытаясь вспомнить, что ещё Майк спрашивал, но в голову настойчиво лезли не-поцелуй и тонкие чёрные линии свежей татуировки, обрамлявшей чёткие аккуратные буквы — совсем не такие, как в школьных тетрадях, но, пожалуй, похожие на те, которые Майк выводил в заголовках своих кампаний.

 

Знает ли Уилл, что означает, когда чьё-то имя заключают в сердце?

 

О, Уилл знал это — и не только потому, что после школы Джейн несколько лет фанатела по Бон Джови и все стены в её комнате были увешаны плакатами, на которых имя солиста было старательно обведено в сердечко. Он вспомнил, как тщательно выписывал буквы Sir Mike в коронованном сердце на щите паладина — и как ещё более тщательно потом закрашивал их алой краской, слой за слоем, а они всё проступали и проступали…

 

— Что ж, я сам виноват. — Майк интерпретировал его молчание по-своему. — Тогда просто высади меня возле любой станции Metra, и я разберусь.

 

Он отвернулся и уставился в окно, будто бы пытаясь разглядеть, нет ли поблизости от Кеннеди-экспресс станции пригородных поездов.

 

— Не надо Metra, — получилось едва слышно, так что Уилл откашлялся и начал заново. — В смысле, надо, если хочешь, но я… Я знаю. Я просто не верю. Мы же лучшие друзья, мы так решили. Ты так решил. И тут — это…

 

В глаза ударил красный отблеск стоп-сигнала, и Уилл нажал на тормоз: они въехали в хвост затора. Какая банальщина — выяснять отношения, застряв в пробке…

 

Майк, внезапно оживившись, схватил его за запястье и слегка потянул, вынуждая развернуться. Очередное прикосновение будто обожгло, хотя руки Майка были ледяными. Кажется, за это утро тот дотрагивался до него — по своей воле и вне социального давления типа обязательного рукопожатия при встрече или похлопывания по плечу в рамках поздравления с праздником — чуть ли не больше, чем за последние шесть лет. В памяти всплыли слова Робин про прикосновения и ясное июльское небо.

 

Насколько ясным делает всё поцелуй?

 

— Я же сказал — я хочу наконец-то снова стать верным самому себе. А это, как оказалось, невозможно без… без признания, как много ты значишь для меня. Насколько ты мне дорог. Не как «лучший друг», — Майк буквально выплюнул эти слова, и Уилл впервые подумал, что он жалеет, что вообще когда-то произнёс их, — точнее, и как лучший друг тоже, но не только. Правда, чтобы признаться себе, у меня было четыре с лишним года… или почти шесть лет… Или все восемнадцать, если начинать с качелей, и всё равно я понял всё только по накурке… Так что вчера я оказался несколько не подготовлен, — Майк кривовато улыбнулся, — особенно когда сидел перед тобой практически голый. Поэтому пришлось импровизировать — с этим сердцем и вообще…

 

— Ты никогда не был особенно хорош в импровизации, — Уилл позволил себе улыбнуться, хотя сердце колотилось где-то в горле и мешало нормально говорить.

 

— Я же с сентября думал, надеялся, что к Рождеству у Лукаса придумаю что-нибудь нормальное, даже стал набрасывать ваншот, только не определился, про паладина и клерика или паладина и чародея…

 

— Колдуна, — рассеянно ответил Уилл, заглушая двигатель. Пробка обещала быть долгой. — Такого класса нет, конечно, но чародеи обладают врождёнными способностями, а колдуны заключают сделки со всякими сущностями или типа того…

 

— Значит, про колдуна. — Майк снова помрачнел, отвернулся и запустил руки в волосы. Уилл не отрываясь следил за ним взглядом — конечно же, за повязкой, беспокоясь, как бы Майк её не свёз окончательно. — И в этой грёбаной прачечной я тоже думал, всю ночь — там всё равно спать невозможно, что-то постоянно гудит, то ли стиралки, то ли вентиляция… Знаешь, и я понял, что я тебя совсем не знаю. Ты… ты стал таким… взрослым, самодостаточным, ты спасаешь жизни — уже своими собственными суперсилами. И я тебе, наверное, совсем не нужен — я тебе уже тогда ведь не был особенно нужен — и чувства мои, конечно, тоже, но я всё равно уже закончил это ебучее сердце, я вообще набил его сразу же, как оделся и вышел из смотровой, прямо в мужском туалете… надеюсь, я не занёс никакую заразу и у меня не отвалится рука. Это было бы совсем тупо, но и справедливо, в каком-то смысле. Достойный финал для неудачника, который проебал вообще всё, и теперь впереди один беспросветный пиздец… В общем, я пойду. Увидимся в Рождество — Макс обещает, что будет штоллен. Что такое вообще этот ёбаный штоллен? Какое-то бухло?

 

Майк и вправду, ещё продолжая говорить, попытался дёрнуть дверь. В среднем ряду многополосной магистрали, пусть и в пробке, выйти даже из машины, стоявшей на месте, было равноценно самоубийству, и Уилл в очередной раз порадовался надёжной блокировке дверей — в ином случае до Рождества Майк мог и не дожить: поток машин, сейчас еле ползущих, быстро доделал бы то, что не удалось лошади…

 

Но Уилл внезапно с ошеломительной ясностью понял, что он сам не может и не хочет ждать Рождества. Майк вроде бы не сказал ничего конкретного, но его сбивчивые объяснения и недомолвки были пугающе искренними.

 

— Майк. Майк, замолчи. Я бы даже сказал, заткнись, — Майк прервал свой монолог и отпустил ручку двери, но так и не повернулся в его сторону. Уилл мысленно закатил глаза — какая-то часть внутри него считала его затею глупостью и ребячеством — и вдохновенно, хоть и не очень точно процитировал:

 

— Не обращай внимания на тьму, мы всё равно найдём выход… Э-э-э… И мы оба знаем, что сердца меняются… потому что ничто не вечно…

 

— Даже холодный ноябрьский дождь? — Майк, казалось, совершенно не оценил его идею: в голосе отчётливо слышалось неверие. А ещё Уилл почти наверняка переврал слова, но теперь несло уже его. Как там Майк сказал — это было наитие?

 

— Именно. Смотри, солнце вышло.

 

Когда Уилл направлялся домой после ночной смены в больнице, солнце обычно было сзади и справа, так что увидеть его с водительского места было практически нереально — но, судя по бликам на крышах и капотах соседних машин, оно точно выглянуло.

 

— Думаешь, это знак?

 

— Нет. Посмотри на меня. Вот это — знак.

 

Майк, на удивление, послушался, и Уилл, в этот раз не просто закрыв глаза, а крепко зажмурившись, потянулся своими губами к его, мысленно поблагодарив затор на дороге. Сначала он промахнулся, попав в уголок рта, но Майк быстро указал ему верное направление…

 

Они отлепились друг от друга, только когда гудение вокруг стало оглушительным. Оказывается, пробка где-то впереди рассосалась, но уже начала скапливаться новая — теперь, вероятно, уже из-за них. Майк был восхитительно-красным, с зацелованными губами и свежими ожогами от щетины на подбородке и щеках — наверное, зря вчера перед суточной сменой Уилл решил не бриться. Или не зря — ведь иначе открывавшееся перед ним зрелище было бы не настолько потрясающим.

 

— Заводись быстрее, а то нас сейчас распнут, — выдохнул Майк, открыл окно и выставил наружу руку с поднятым средним пальцем.

 

«Я уже», — чуть было не ляпнул Уилл. Наверное, не стоило пить из одной бутылки со Смит — способность говорить двусмысленности явно была заразной.

 

«Форд» рванул с места под возмущённое гудение. Уиллу хотелось смеяться, в груди пузырьками газировки шипело и взрывалось что-то незнакомое, а неожиданно опустевшая и просматривавшаяся на пару миль магистраль позволяла периодически бросать быстрые взгляды направо и подпитываться восхищением в глазах Майка — почти таким же, как после битвы при МАК-Зи. Уилл никогда не скучал по силам, которые были с ним неполную неделю — как не скучал по ощущению чужого присутствия или фантомным болям от пуль и огнеметов — но иногда скучал по тому благоговейному взгляду.

 

Неужели для того, чтобы снова его увидеть, было достаточно поцелуя?

 

Они больше не целовались, только обменивались взглядами и улыбками, будто делили на двоих какое-то самое сакральное в мире знание, — почти как в детстве. Нужный съезд появился до обидного внезапно — Уилл едва успел перестроиться, чтобы не пропустить развязку, — затем мелькнул указатель, оповещавший о близости станции Metra Ирвинг-парк. Уилл уже начал думать, как выехать к её парковке, но расставаться с Майком мучительно не хотелось.

 

— А поехали ко мне, — для того, чтобы выпалить эти четыре слова, ему потребовалось даже больше сил, чем для недавнего поцелуя, но перекрёсток, где надо было выбирать, едут они к станции или в его небольшую квартирку, неотвратимо приближался.

 

Хотя чем он рисковал? Старой дружбой? Или тем, что мог разбить себе сердце? О да, это была отличная шутка, особенно её вторая часть.

 

— Вот так просто, даже ужином не угостишь? Или в такую рань уместнее будет требовать завтрак? — Майк преувеличенно-внимательно посмотрел на запястье, на котором, конечно, не было и намёка на часы, но Уилл по голосу чувствовал, что тот улыбался.

 

— Просто не хочу, чтобы ты с травмой головы, — Уиллу пришлось прикусить щёку, чтобы остаться серьёзным, вспомнив про лошадь, — да ещё и после бессонной ночи ехал куда-то через весь город. К тому же, если ты не забыл, мы договаривались пропустить пару кружек — и у меня есть какао, апельсиновый сок, а ещё какая-то жижа от Робин, ее коллеги по театру говорят, что в Китае она супер-популярна, но, как по мне, та хрень, что её… вырабатывает, похожа на недобитое щупальце Истязателя [это комбуча, или чайный гриб, с конца 80-х она начала распространяться в мире, в конце 90х в США уже было промышленное производство]…

 

Майк продолжал мягко улыбаться, глядя на его дёргания, но с ответом медлил, и Уилл выложил последний аргумент:

 

— Если честно, мне просто хочется провести с тобой чуть больше времени… если у тебя, конечно, нет других планов…

 

— У меня-то нет, и я с радостью… Но ты же через пару часов должен будешь ехать на лекции или новую смену…

 

Чёрт, иммунология… А до неё хорошо бы принять душ… обоим, и никаких мыслей о доступных способах экономии времени и воды, Уильям! — позавтракать, может быть, пару часов вздремнуть, потом, если будут силы, приготовить что-то простое типа пасты на обед и рассчитывать, что Майк до него останется…

 

— Сегодня у нас какое число?

 

— С утра должно было быть десятое, — дёрнул бровью Майк, в его глазах вспыхнуло непонимание.

 

— Один звонок в учебную часть — и никакой учёбы до… — Уилл осёкся. По всему выходило, что он имел право на четыре дня «каникул», но какой в них был смысл, если самому Майку надо будет уехать этим же вечером…

 

— Смотри, у меня точно клиент 14-го, а до этого я, можно сказать, свободен — для внезапных посетителей попрошу Маргарет повесить табличку… если это не слишком нагло с моей стороны — вот так ставить тебя перед фактом…

 

— Маргарет? — выпалил Уилл и удивился так скоро появившимся ревнивым ноткам в собственном голосе.

 

— Соседка. Милейшая женщина, но ей, кажется, уже лет сто. Я периодически помогаю ей с покупками.

 

Уилл кивнул с плохо скрытым облегчением. Если проблема с работой Майка решалась так просто, то и он мог наконец-то с чистой совестью воспользоваться своими — как там сказал Моргенштерн — привилегиями?

 

Уилл улыбнулся так, что заболели щёки, и свернул на улицу, где был его дом. Впервые в жизни он был практически рад тому, что случилось с ним в 1983-м.