Chapter Text
***
Похоже, что Рыжий лес — этот дряхлый, вредный, измученный пожарами и хронической лучевой старик, — создаёт им лишние проблемы вместо того, чтобы попытаться помочь.
Дегтярёв считывает его намерения по подозрительному молчанию редких певчих птиц, отсутствию звонких комариных туч, гудевших под хвойным навесом ещё прошлым вечером, и по тому, как сдавленно и тихо воют твари, притаившиеся в оврагах за разрастающимися монолитовскими могильниками. Спустя сотню метров обратного хода по топкой грязи бор и вовсе глохнет напрочь, оставляя под своим колючим сводом лишь шум дождя и запах дыма из чащи, пронизанный преддверием большой-пребольшой беды.
Что-то точно случится, нервно думает Сашенька, пригибаясь под мокрыми разлапистыми ветками над тропой.
Об этом чём-то говорят и свежие цепочки следов вдоль дождевых ручьёв, и сжёванные окурки под кустами, и почти незаметные метки, раскиданные в направлении к опушке Леса. Иногда они превращаются в зарубки на лохматой хвойной коре, реже — в обрывки бинтов и изоленты, повязанных на кустах и стеблях у самой земли близ аномальных полей. Вдоль разросшегося после дождей болота расставлены свежие вешки, вдоль протоптанной Бродягой стёжки — едва заметные глазу растяжки. Гранаты две. Та, что без чеки, держится на честном слове и взаимном натяжении с той, что с чекой. Изысканно и жестоко. Присевший на одно колено Сашенька достаточно смекалист для того, чтобы знать этот трюк, но не достаточно бессмертен для того, чтобы заниматься разминированием.
— …Опасность, говоришь, — гундосит Морж из-под намордника получасом позже. Он всё ещё не доверяет Дегтярёву настолько, чтобы перестать скрещивать руки на груди, поэтому осторожно вытягивает шею и мельком глядит за чужое плечо. Не найдя там ничего подозрительного, вновь смотрит в глаза. Подозрение усиливается. — Что там?
Водяная пыль собирается в капли, скатывается с волос, морозит лоб и кончик носа. Дегтярёв шоркает по последнему костяшками, всматривается куда-то за запотевшие Моржовьи линзы в ответ.
Кажется, будто оттуда на него глядит лишь всеобъемлющая пустота.
Абсолютный ноль в человеческих единицах.
Грёбаный монолитовский болванчик.
— Ты уверен, что не разболтаешь? — Сашенька щурится и чуть наклоняет голову. Капли собираются в ручейки, стекают жидким азотом в носогубную складку, ломают и без того продрогшие, посиневшие губы. — Мне не нужна паника.
Стеклянная заслонка бликует. Под асбестовыми белилами, скрывающими Моржовую физиономию, проступает бледная, тоскливая покорность.
— Мне положено следить, — замявшись, объясняется он, и тут же спешно добавляет, поникнув головой и понизив голос: — Я как бы и не настаиваю, просто интересно стало, зачем мне поднимать ребят на других постах.
Под ключицами щекочет смешок. Дегтярёв давит его в зародыше, давит, точно извивающуюся гниду под пальцами, снова вытирает нос — заболевает, зараза, — и проходит в лагерь. В условные границы его условного забора, вернее, поскольку смысл этого беззубого, редкого частокола, состоящего из палок и кусков арматуры с насаженными на них головешками снорков, невозможно использовать никак иначе, кроме как для устрашения случайных прохожих.
И Сашенька безоговорочно уверен в том, что они как раз-то его и заметили.
На фоне этого чудесного дизайнерского решения, волей-неволей напоминающего припятские закоулки и перестрелки у пристани, шевелятся чёрно-белые, смазанные непогодой пятна. Некоторые кучкуются над потухшим костром, безуспешно щёлкают зажигалками и что-то активно обсуждают, другие — натягивают новые клеёнки и брезентовые полотна между стволами, третьи — таскают под навесы ящики со всяким хламом, то и дело поскальзываясь на текущей с пригорка жиже.
Бардак.
Дегтярёв почти сочувствующе фырчит им всем, кутается в дождевик и прячет «Абакан» за его шелестящий борт.
Генеральские сапоги обычно топчут таких простофиль, как те окурки, брошенные в лесу сталкерской разведкой. Но местным до генеральской культуры как до Китая раком — эти не то, что не раздавят, не то, что не арестуют по установленным формам — эти тупо раскидают всю Бродягину братию на головешки и хуй что спросят, поэтому…
— …Надо уходить, — без особых сантиментов произносит Дегтярёв, пригибаясь под матовой клеёнкой.
Запаренная с изнанки сторона цепляется за плащовку, пятнает конденсатом тыльную сторону ладони и обветренные костяшки. Бродяга — засаленный, измученный прерывистым сном в тонком спальнике в обнимку со своей треклятой «Плёткой», — привычно обхватывает пальцами переносицу и супит рыжеватые, выгоревшие за август брови. На смуглом, живом лице читается механическое принятие неизбежного.
Так, должно быть, и выглядели предводители кучек диссидентов, прятавшихся в подполье во времена репрессий.
— Нашли?
Обречённая, тяжёлая, понимающая всю суть интонация. Противнее неё лишь тучки с Севера, бетонная пыль после взрывов и жалостливый комочек из пары реально ласковых в гортани.
— Нашли, — давясь ими на вдохе, кивает Дегтярёв.
Ноги сами подносят его ближе, опорно-двигательный сажает на корточки, почти нос к носу с Бродягой, с канифолью, скелетами и лопнувшими капиллярами на слизистой. На щеках и шее внезапно испаряется вся влага, зрачки начинают тайком скользить по чужим мимическим морщинам, щетине на подбородке, трещинам на губах, проклятой запёкшейся крови в уголках рта.
Кажется, Дегтярёв прекрасно знает ещё одну причину своего волнения, но не планирует её озвучивать даже в мыслях.
Не сейчас.
— Я не знаю, сколько их вернётся, но вокруг лагеря ходило не меньше четырёх человек, — говорит он, переходя на скрытный шёпот, словно вокруг них с Бродягой тянут полевую связь все обитатели Зоны и каждому их них кровь из носу нужно подслушать, о чём шушукаются эти двое.
Рука сама собой ложится на чужое плечо, невесомо скользит вверх, к шее, цепляя каждый шов и каждую лямку, и Бродяга тянется к ней, сопит с придыханием, будто прислушивается к тому, насколько неровно дышит приёмыш-Сашенька.
Сашеньке, в свою очередь, внезапно кажется, что нужно быть слепоглухонемым, чтобы не заметить всего.
— Они проложили маршрут, отметили аномалии, и, скорее всего, ушли за подмогой. Поэтому, при самом удачном раскладе, у нас осталось меньше суток.
— Есть варианты, куда отступать? — так же тихо бормочет Бродяга у уха.
Дыхание у него тёплое, грудное, напоминающее пульсацию термического артефакта сквозь защитную перчатку. Дегтярёв касается пятнистого воротника, перебирает вдоль него огрубелыми пальцами, ведёт зрачками по шее, задумчиво наминает рот. Снаружи навеса переругиваются на отборном трёхэтажном, Бродяга косится на звук, но не отстраняется. Ждёт.
— Из вариантов — либо обратно к Припяти, либо к Болотам, — понижая голос до сдавленных хрипов, предлагает Дегтярёв.
Ткань униформы под подушечками будто бы плавится и капает на землю, сливаясь с грязью и хвойной подстилкой, и смотрящий в сторону Бродяга выглядит печальнее, чем рыба-капля, выброшенная на берег.
— Первый вариант загонит нас в тупик, второй — вынудит стрелять, — сглотнув, твёрдо сообщает он. — Нужен третий, Сань. И я бы не хотел, чтобы ты шёл искать его с нами.
Дегтярёв машинально отдёргивает руку, подгибая фаланги вовнутрь ладони. Шмыгает носом. Точно заболевает.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — в подтверждение моргает Бродяга, поднимаясь во весь рост. — Я благодарен тебе за всю помощь, но я не могу рисковать твоей жизнью из-за защиты моих людей.
Знаешь, какое потрясающее ощущение, до усрачки хочет сказать ему сидящий на корточках Сашенька.
Потрясающее ощущение нескончаемой нервотрёпки.