Work Text:
Белая комната
Шерлок проснулся от тишины.
Абсолютной, ватной, какой не бывает в Лондоне. Он не слышал ни гудков машин, ни шагов шагов пешеходов за окном, ни криков чаек над Темзой, только собственное дыхание и слабое гудение вентиляции где-то за стеной.
Он открыл глаза и увидел белый потолок. Идеально белый. Без трещин, без пятен. Две световые панели, расположенные на одинаковом расстоянии от стен и от друг друга были отключены, но сбоку в комнату проникало достаточно света. Шерлок не без труда повернул голову набок. Комната оказалась под стать потолку. Белые стены. Белый пол — кажется, крашеный бетон. Белая дверь, судя по структуре — стальная, без ручки с внутренней стороны, только глазок на уровне лица. Окно — большое, во всю стену, но заклеенное матовой пленкой. Сквозь нее проходил свет, но нельзя было разобрать ни точного времени суток, ни того, что за этим окном находилось.
Никаких мониторов. Никаких книг. Никаких отвлекающих факторов. Только кровать — широкая, низкая, с серым постельным бельем.
Шерлок приподнялся на локтях и осмотрел себя. На нем была чужая одежда — простая черная футболка и серые спортивные штаны. Без ремня, без шнурков, ничего, что можно было бы использовать как оружие или инструмент.
Он провел языком по зубам. Во рту было сухо и горько, отдавало неприятным химическим привкусом, оставшийся после транквилизатора или наркотика. А еще отвратительное, ноющее чувство в груди, которое он узнал бы из тысячи.
Ему нужна была сигарета.
— Четырнадцать часов и двадцать три минуты, — раздался голос из угла. Мягкий, с ленивой интонацией человека, который никуда не торопится. С гэльским акцентом. — Я боялся, что переборщил с дозой. Но ты же у нас особенный.
Шерлок медленно повернул голову в направлении голоса. В углу комнаты, на единственном стуле, сидел Джим Мориарти. Не в идеальном костюме, а в простой серой футболке и черных брюках. С книгой на коленях. Без обуви. Волосы не зачесаны, а просто откинуты назад. Домашний. Расслабленный. И опасный.
— Ты, — выдохнул Шерлок.
— Я, — подтвердил Мориарти, и в его улыбке не было ничего, кроме спокойного удовлетворения. — А ты думал, кто? Скотленд-Ярд? Министерство? Твой фан-клуб, который ты называешь друзьями?
Шерлок сел на кровати. Голова кружилась. Он проигнорировал слабость и начал сканировать комнату уже по-настоящему. Проем в стене вел в ванную. Внутри — раковина, унитаз и душ. Но никакой кабинки, даже занавески нет. Просто лейка над покатым бетонным полом, вода с которого стекала в сливное отверстие в углу.
— Нравится? — спросил Мориарти, проследив за его взглядом. — Минимализм. Восточная философия. Ничего лишнего. Только ты и я.
— Ты не куришь, — вдруг сказал Шерлок, и в его голосе прорезалась тоска, которую он не успел скрыть.
— А ты заметил. — Джим склонил голову набок. — Нет, я не курю. Мне не нравится запах. Но ты, я знаю, куришь. Ты куришь, когда нервничаешь. Когда думаешь. Когда скучаешь. А сейчас ты не курил уже больше пятнадцати часов и нервничаешь. Понимаю.
— Дай сигарету.
— Нет. — Мориарти произнес это так же спокойно, как если бы отказал в чашке чая. — Сигареты будут, когда я решу, что они тебе нужны. А пока привыкай обходиться без них. Это тоже часть терапии.
— Ты не мой психотерапевт.
— Я — все, что у тебя есть. — Джим встал и потянулся, как сытый кот. — Ванная — слева. Вода горячая есть, шампунь и гель для душа тоже. Туалетная бумага — в ящике под раковиной. Полотенце — на вешалке. Завтрак через полчаса.
Он направился к стальной двери, и Шерлок заметил, что дверь открывается после прикосновения к панели на стене, наружу.
— Ты никого не обманул, — сказал Шерлок в спину Мориарти. — Твоя смерть на крыше была инсценировкой. Как и моя.
Джим обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
— Умный мальчик. Да. Я заставил тебя прыгнуть, потому что был уверен, что ты найдешь способ, как приземлиться на все четыре лапы. Мы оба гении, Шерлок. Мы оба притворились мертвыми. Разница в том, что после своей смерти воскрешение прошло совершенно естественно, я вернулся к своей роли, и я нашел тебя. А твои друзья — нет. Они оплакали тебя, поставили свечку и пошли дальше заниматься своими делами. Джон Ватсон живет с женой, знаешь? У него будет ребенок. Он не ищет тебя. И никто не ищет.
Шерлок молчал. Потому что это была правда. Он сам организовал свое исчезновение. Сам уничтожил все следы. Не оставил ни одного шанса, чтобы его нашли. И теперь, когда Мориарти переиграл его, ловушка захлопнулась.
— Ты сам построил себе клетку, — мягко сказал Джим. — Я просто поселился в ней вместе с тобой.
Дверь закрылась, и Шерлок остался один в белой комнате.
Единственное окно в мир
Первые три дня Шерлок отказывался от еды. Но не от воды: воду он пил жадно, потому что во рту сохло от отсутствия никотина, а тело требовало хоть какой-то замены. Вода хотя бы на несколько минут создавала иллюзию наполненного желудка.
Мориарти появлялся три раза в день — с завтраком, обедом и ужином. Он приносил еду на простом белом подносе и ставил на пол, потому что стола в комнате не было. Сам он ел вместе с Шерлоком: садился на стул, брал свою порцию — точно такую же, как у него — и ел перед ним. Медленно, смакуя, комментируя.
— Рис с овощами. Скучно, но полезно. Твоя печень, Шерлок, выглядит так, будто ты пытался ее мариновать в никотине и кофеине. — Джим отправил в рот ложку риса. — Я бы сказал, что это самоубийственно, но ты же любишь риск.
Шерлок сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на еду. Теперь, когда у него не было возможности отвлечься очередным расследованием, желудок сводило, но он не брал ложку. Не из гордости — из страха. Если он начнет есть, если примет эту еду из рук своего тюремщика, это будет означать, что он сдался.
— Ничего, — сказал Мориарти, доедая. — Твое тело само попросит. Вопрос времени, не больше.
На четвертый день Шерлок сдался. Он молча съел все, что было на тарелке, глядя в стену. Джим наблюдал за ним с легкой улыбкой.
— Хороший мальчик.
Шерлока передернуло.
На седьмой день Мориарти принес не только еду. Он принес новости.
— В Национальной галерее открылась выставка Караваджо, — сказал он, садясь на стул. — Я был вчера. Потрясающая игра света и тени. Знаешь, его картины — единственное, что сравнится по красоте с нашей с тобой игрой.
Шерлок поднял голову. Это было неожиданно.
— Там есть «Юдифь, обезглавливающая Олоферна», — продолжал Джим, покачивая ногой. — Знаешь, что меня поразило? Лицо Юдифи. Не жестокость. Не ненависть. Сосредоточенность. Она делает то, что должна. Как ты, когда разгадываешь мои преступления.
Он говорил еще долго. О спектакле в «Глобусе» — постановке «Ричарда III», где главную роль играла женщина. О новом фильме, который вышел в прокат, — психологическом триллере, где убийца и следователь менялись местами. О концерте симфонического оркестра, где исполняли Шостаковича.
— Пятая симфония, — вещал Джим, закрывая глаза. — Знаешь, как она начинается? С тишины. А потом — удар. Как будто мир рушится. А потом — марш. Как будто можно собрать осколки и идти дальше. Это про нас, Шерлок.
Шерлок слушал. Он ненавидел себя за это, но он слушал. Потому что это был единственный голос в белой тишине. Единственная нить, связывающая его с миром, который существовал за этими стенами.
— Где ты спишь? — спросил он на восьмой день, когда Мориарти закончил рассказ о новой постановке «Саломеи» в Королевской опере.
— Здесь. — Джим кивнул на дверь. — Я приношу матрас. Кладу его у двери.
— Ты спишь на полу?
— Я сплю рядом с тобой. Это разные вещи. — Джим улыбнулся. — Ты — мое сокровище, Шерлок. Я не оставляю сокровища без присмотра.
Ломка
На двенадцатый день Шерлока накрыло.
Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и трясся. Не от холода — в комнате было ровно двадцать два градуса, как всегда. Не от страха — он уже перестал бояться Джима. От ломки. Никотиновой, да, но не только. Он привык к стимуляции. К постоянному потоку информации. К шуму Лондона, к голосам в голове, к бесконечному движению мысли. А здесь была белая комната, тишина и один голос — голос человека, который держал его в плену.
— Пожалуйста, — прошептал он, когда Мориарти вошел с завтраком. — Сигарету. Хотя бы одну.
— Нет.
— Ты не понимаешь. — Шерлок поднял на него сухие безумные глаза, покрасневшие от недосыпа. — Мне нужно. Это не просто привычка. Это структура. Это ритуал. Без этого я…
— Что? — Джим поставил поднос и сел на стул. — Сломаешься? Рассыплешься? Перестанешь быть великим Шерлоком Холмсом без своей маленькой отравы?
— Да.
В комнате повисла тишина. Джим смотрел на Шерлока — на его дрожащие пальцы, на темные круги под глазами, на обкусанные губы. И в его взгляде вдруг что-то изменилось. Это была не жалость, она была ему чужда. Скорее, понимание.
— Никотин не вернет тебе контроль, — сказал он тихо. — Ты думаешь, что он помогает тебе думать. Но это иллюзия. Ты просто зависим.
— Я знаю.
— Знаешь, но не можешь остановиться. — Джим встал и подошел к кровати. Сел рядом. — Знаешь, Шерлок, это… почти трогательно. Ты — самый умный человек из всех, кого я знаю. И ты раб маленькой белой палочки. — Он взял Шерлока за подбородок и повернул его лицо к себе. — Я дам тебе сигарету. Но не сейчас. Когда ты попросишь правильно.
— Что значит правильно? — прошептал Шерлок.
— Когда ты поймешь, что я — твой единственный источник всего. Еды, воды, информации, табака. И когда ты перестанешь ненавидеть меня за это.
Он отпустил его и вышел. Шерлок остался один в белой комнате с подносом нетронутой еды и дрожью в пальцах, которая не прекращалась.
Подставь другую щеку
На пятнадцатый день Шерлок попросил правильно.
Не словами — действием. Когда Джим вошел, Шерлок встал с кровати, подошел к нему и опустился на колени. Молча. С опущенной головой.
Джим замер.
— Это интересно, — сказал он после долгой паузы, рассматривая его. — Объясни.
— Я не могу больше без сигарет. — Голос Шерлока был ровным, но в нем слышался надлом, которого Джим никогда раньше не замечал. — И я не могу без… тебя. Без твоих рассказов. Без твоего голоса. Тишина убивает меня быстрее, чем отсутствие никотина.
— Встань, — сказал Джим.
Шерлок поднялся. Джим посмотрел на него — на бледное лицо, на запавшие щеки, на руки, которые он прятал за спиной, чтобы не показывать дрожь.
— Я дам тебе сигарету, — сказал Джим. — После того, как ты получишь наказание.
— За что?
— За то, что не попросил раньше. За то, что заставил меня ждать. — Джим шагнул ближе. — За то, что до сих пор смотришь на меня как на врага.
Пощечина пришлась в левую щеку. Не сильная — расчетливая. Звук удара разнесся по белой комнате, как выстрел в кафельном склепе.
Шерлок не отшатнулся. Только сжал зубы, глядя Джиму в лицо.
— Никогда больше так не делай, — сказал Джим, поглаживая покрасневшую кожу большим пальцем. — Не заставляй меня ждать. Не прячься от меня. Не думай, что ты сильнее в одиночку. Потому что это неправда.
— Я понял, — прошептал Шерлок.
— Умный мальчик.
Той ночью Джим принес матрас в комнату и положил его рядом с кроватью. А потом — впервые за пятнадцать дней — он лег рядом с Шерлоком в одной комнате. Не на кровать, на пол, у изголовья, так, чтобы мог касаться рукой плеча Шерлока.
— Расскажи еще, — попросил Шерлок, когда свет погас. — О чем-нибудь. О выставках. О театре. О чем угодно.
— В Британском музее открылась новая экспозиция, посвященная Древнему Египту, — начал Джим, и его голос в темноте звучал почти нежно. — Там есть саркофаг, на котором написано проклятие. «Смерть настигнет того, кто потревожит мой покой». Знаешь, я подумал о тебе. Ты всегда тревожишь мой покой. А я все еще жив.
Шерлок закрыл глаза и слушал. Рука Джима лежала на его плече — тяжелая, теплая, собственническая.
— Сигарета будет завтра, — сказал Джим, заканчивая рассказ о египетских погребальных ритуалах. — Одна. В день. После ужина. Ты будешь курить под душем, чтобы запах не оставался в комнате. Понял?
— Понял.
— А теперь спи. — Джим приподнялся и вдруг поцеловал его в затылок. — Завтра будет долгий день. Я расскажу тебе о новой постановке «Макбета». Там леди Макбет играют так, что ты бы аплодировал стоя.
Шерлок уснул под тихий голос своего тюремщика. И это был первый спокойный сон за пятнадцать дней.
Язык, на котором мы говорим
Следующие недели превратились в ритуал. Днем — еда, которую они ели вместе: Джим на стуле, Шерлок на кровати, потому что стола не было. Днем — новости, которые Джим приносил с собой из внешнего мира: премьеры, выставки, политические скандалы, научные открытия. Джим оставался единственным окном в мир, и Шерлок начал с нетерпением ждать каждого его прихода.
Вечером — сигарета. Одна. В душе. Шерлок раздевался, вставал под горячую воду, затягивался и смотрел, как дым смешивается с паром и уходит в вентиляцию. А Джим сидел на кровати и смотрел на него сквозь открытую дверь ванной — без стеснения, без отвращения.
— Ты красивый, когда куришь, — сказал он однажды. — Расслабленный. Уязвимый.
— Я не уязвимый, — ответил Шерлок, выпуская дым.
— Ты мой. Это одно и то же.
А ночью началось другое. После первого поцелуя в затылок Джим начал учить тело Шерлока.
Они не использовали сложные приспособления — в белой комнате не было места для игрушек. Но были руки Джима. Ремень от его брюк. Иногда, если он приходил в рубашке — шелковый галстук или шейный платок. И слова — бесконечные слова, которые Джим шептал теперь ему в губы, в шею, в плечо.
— Ты будешь считать, — говорил Джим, нанося удар ремнем по бедрам. — Вслух. Если собьешься, начнем заново.
— Раз, — выдыхал Шерлок. — Два.
Он ненавидел это. Он хотел этого. Он не мог отличить одно от другого, и это сводило его с ума. Но ему не хватало движения, не хватало ощущений. Его тело жаждало хоть каких-то ощущений.
— Десять, — закончил Джим и отбросил ремень. — Как ты себя чувствуешь?
— Пусто, — признался Шерлок.
— Хорошо. — Джим навис над ним, целуя красные полосы на бедрах. — Пустота — это начало. Теперь я могу заполнить тебя собой.
Шерлок не сразу понял, что именно Мориарти имеет в виду. Он думал, что тот говорит символически, он ведь и так заполнил весь мир Шерлока, но в этот раз тот, похоже, говорил вполне конкретно. Шерлок вздрогнул, когда ощутил прикосновение к своему входу, скользкие пальцы, сменившиеся вскоре скользким, обтянутым латексом членом. Джим не растягивал секс, не устраивал дополнительных прелюдий, не пытался подольше не кончать. Всего несколько толчков, и Шерлок почувствовал, как таранящий его зад член твердеет до почти каменного состояния, потом начинает пульсировать, а потом выскальзывает наружу, оставляя его все еще пустым. Но иначе, так, словно он был наполнен, а теперь лишился своего содержимого.
Когда все закончилось, Шерлок упал на серые простыни, тяжело дыша, и смог перевернуться на спину только с минуту спустя. Над ним простирался все тот же белый потолок. Джим лег рядом, переплетя их пальцы.
— Никогда больше так не делай, — сказал Джим, и в его голосе не было угрозы. Только тихая, странная нежность. — Не заставляй меня наказывать тебя сильнее, чем нужно. Я не хочу тебя сломать. Я хочу тебя собрать.
— Ты уже собрал, — прошептал Шерлок. — Остались только детали.
— Детали — самое интересное, — усмехнулся Джим. — Весь дьявол в деталях.
Он приподнялся на локте и поцеловал его в закрытые глаза, а потом гладил по волосам, пока Шерлок не уснул.
Клетка, которую мы выбираем
Восемь месяцев спустя Мориарти открыл дверь.
— Иди, — сказал он, стоя в проеме. — Ты готов.
Шерлок стоял посреди белой комнаты. Он поправился — лицо больше не было похоже на череп, обтянутый кожей. Он больше не дрожал. Сигареты — теперь три в день — лежали в пачке на подоконнике, и он мог брать их сам, когда хотел.
— Ты отпускаешь меня? — спросил он.
— Я никогда тебя не держал, — ответил Джим. — Ты мог уйти в любой день. Дверь открывается моим отпечатком. Я спал рядом с тобой каждую ночь. Ты — гений, и физически ты сильнее меня. И куда решительнее, когда хочешь. Ты мог найти способ. Но ты даже не искал.
Шерлок молчал. Потому что это было правдой.
— Ты остался, — продолжил Джим, — потому что здесь у тебя было все. Еда. Информация. Сигареты. Я. А там, снаружи — ничего. Джон Ватсон растит ребенка. Миссис Хадсон сдала твою комнату. Майкрофт вершит судьбы мира. Ты мертв для мира, Шерлок. Только для меня ты жив. И только мне ты по-настоящему нужен.
Шерлок сделал шаг к двери. Потом — еще один.
— Я вернусь, — сказал он, проходя мимо Джима.
Это был не вопрос. Не обещание. Просто констатация факта.
— Я знаю. — Джим улыбнулся. — Я буду ждать. И когда ты захочешь, чтобы тебя нашли, когда тебе понадобиться быть незаменимым и нужным, я буду здесь.
Через две недели на пороге квартиры Мориарти появился Шерлок Холмс. Уходя, он увидел, где находился, и без труда нашел дорогу назад. Он стоял с черной дорожной сумкой и пачкой сигарет в кармане.
— Я скучал, — сказал он. — По белым стенам. По тишине. По твоим рассказам о выставках, которых я никогда не увижу. По тому, как ты бьешь меня, а потом целуешь отметины и синяки.
— По чему именно ты скучал, Шерлок? — Джим стоял в дверях, скрестив руки на груди и не спешил пускать его внутрь.
— По тебе, — ответил Шерлок. — Черт возьми, по тебе.
Джим сделал шаг назад, пропуская его внутрь.
— Никогда больше так не делай, — сказал он, закрывая дверь. — Не уходи надолго.
— Не уйду, — ответил Шерлок.
Дверь закрылась. И в тишине прихожей, которая вела в том числе в белую комнату, остались только двое, которые уже давно не могли отличить игру от реальности, а клетку — от дома.