Archive of Our Own

Chapter Text

Она мало что помнила о жизни до квартала развлечений. Но день, когда всё перевернулось, горел в её памяти, словно клеймо. Мир за пределами повозки тогда звучал листьями и сонными голосами прислуги. Резкий свист кнута, всхрап лошади. А ещё — нежные, пахнущие мылом руки, что гладили её по голове.

— Ещё чуть-чуть, и мы приедем, госпожа. Скоро вы увидитесь с отцом.

Она молчала. Первыми встревожились кони, забив копытами. Потом зашуршали доспехи солдат. Девочка инстинктивно вжалась в складки платья няни, ища защиты. Но было поздно. Ткань перед её лицом вдруг стала тёплой и липкой, окрасившись в багровое. Что-то тяжёлое и безжизненное рухнуло на пол повозки. Наступила оглушительная, давящая тишина. Не стало ни слуг, ни солдат, ни коней — лишь горячие слёзы и дрожащие руки, всё ещё обнимавшие её.

Резким ударом дверь содрали с петель. В проёме стоял мужчина, с головы до ног обмотанный грязными лентами. Его лицо разрезала ухмылка.

— Служанку добить, — бросил он через плечо. — Девчонку… забираем.

Её подхватили под мышки и вынесли на улицу. Запах крови был удушающим, сводил живот, вызывая тошноту. Она не сопротивлялась. Тело обмякло, повинуясь чужой силе.

Дальнейшее помнилось рывками. Удар о потную холку — её перекинули, как тюк с рисом. Вонь прелого сена и навоза, темнота сарая. Грубая мешковина, в которую она вжалась лицом, стараясь исчезнуть.

Очнулась она спустя пару часов. Голова гудела, мысли вязли. Внимания на неё обращали мало — всего лишь испуганный ребёнок. Похитители веселились с бутылкой сакэ, их смех был грубым и чужим. Она боялась полностью открыть глаза, сквозь ресницы наблюдая за тем, как темнеет щель под дверью.

Мама же спасёт её?

Когда все уснули, а на землю опустилась ночь, в лагере засуетились. Снаружи раздался резкий, птичий свист. Звон оружия был оглушающим. Сердце в груди заколотилось слишком сильно, больно ударяясь о рёбра. Она оцепенела на миг, затем утёрла вновь побежавшие слёзы и закусила губу до крови, пока во рту не стало солёно-горько.

Боль прояснила сознание.

Она метнулась к щели, в которую видела, как пролезала днем кошка. Для ребенка этого было достаточно. Ползком, затаив дыхание, под брюхом спящей лошади, потом бежала от дерева к дереву, как они с мамой учились играть в прятки, пока лес не сомкнулся за её спиной спасительной стеной.

Нога зацепилась за корень, и она покатилась вниз, в овраг. Сверху, сквозь звон в ушах, донеслись голоса — злые, запыхавшиеся:

— Где девчонка?

— Не знаю.

— Идиот!

— Да помрёт она одна в этом лесу! Нам самим ноги уносить надо — они отряд прислали!

Голоса вдруг перекрыли крики и лязг оружия. Бандиты, кажется, не успели уйти далеко.

Всё стихло, но девочка не двинулась. Время загустело, превратилось в вечность. Усталость брала верх. Так и уснула.

Проснулась от шороха рядом. Над ней, кряхтя, склонился старик с иссохшими, как ветви, руками. Он что-то говорил — тихо, успокаивающе, — но слов она не разбирала. Он поднял её с земли и понёс. Клочки дыма над соломенными крышами, показавшиеся впереди, были для неё тогда признаком спасения, а не новой беды.

В хижине их встретила старуха с глазами, полными давней печали. Они недавно похоронили внучку. В испуганном ребёнке они увидели знак, подарок судьбы или её жестокую насмешку.

Её отмыли, накормили жидкой кашицей и дали новое имя — Сачи. «Счастье». Они произносили его с такой робкой надеждой, что ей хотелось плакать. Это имя висело на ней, как чужая, слишком большая одежда. Оно означало удача. Но стало лишь грузом.

— Сачи? Вы так её назвали? — злой голос прорвался сквозь тонкие стены, заставив её вздрогнуть. Это был тяжёлый, низкий голос мужчины, отчитывавший стариков на улице.

Девочка, затаив дыхание, прижалась к прохладной стене и аккуратно выглянула из створки не до конца закрытой двери. На пыльной тропинке перед хижиной стоял высокий, угловатый мужчина. Через всё его лицо — от виска до резко очерченного подбородка — тянулся грубый, багровый шрам.

— Сначала недосмотрели за моей дочерью, — его слова резали воздух, как тупой нож. — А теперь притащили какого-то оборванца с дороги и назвали её именем. Вы совсем из ума выжили?

— Юрой, перестань, — тихо, без сил, прошептала старуха, сжимая в руках край своего поношенного фартука.

— Что «перестань»?! — мужчина сделал шаг вперёд, и тень от его широких плеч накрыла стариков. — Нам скоро самим нечего будет есть, о чём вы думали? Какой прок от этого щенка? Ещё одна пасть, которую надо кормить! Вы её работу в поле видили?

Девочка отпрянула вглубь тёмной хижины. Голос этого мужчины, этот шрам, этот взгляд, полный не просто злобы, а расчёта, — всё это было страшнее, чем ухмылки похитителей.

Тонкие, аккуратные пальцы девушки впились в край столика, пока костяшки не побелели. Перед ней царил привычный беспорядок: аккуратные баночки с белилами и суми-э, крошечные горшочки алой краски для губ, флакончик жасминных духов, разномастные кисти. Но сейчас всё это казалось искусственным.

Очередная волна воспоминаний, тяжёлая, как морской шторм, накатила изнутри, накрыла с головой и, к счастью, медленно отступила, оставив после себя лишь пустоту.

Девушка поморщилась. Боль была не в висках, а где-то глубже, за глазами, и отдавалась звоном. Звенело надрывно, как тот самый колокол в храме неподалёку от квартала, который бил по утрам, напоминая о мире, лежащем за этими стенами.

Судя по бледному, задребезжавшему свету, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях, она вновь вскочила ни свет ни заря. Плохо. Тело, не отдохнув, будет ватным и тяжёлым, а глаза — припухшими.

Ещё один долгий день.

— Ты чего не спишь?

До неё донёсся хриплый от сна голос Аки. Её соседка по комнате, вся в спутанных светлых волосах, похожих на солому, забавно куталась в тонкое одеяло, оставляя на виду только кончик носа и нахмуренные брови. Они жили вдвоём в этой каморке, где два футона лежали вплотную, почти касаясь друг друга.

— Мне опять снились кошмары, — выдохнула девушка, не отрывая взгляда от царапин на дереве.

— О детстве? — Аки сонно потёрла кулаками глаза, пытаясь прогнать остатки сна.

— О том, почему я здесь оказалась.

Аки нахмурилась сильнее, и в её обычно весёлых глазах мелькнула тень. Воздух в комнате вдруг стал густым и липким.

— Ты никогда об этом не рассказывала, Кикуё. Мою-то историю ты знаешь — во всяком случае, я надеюсь, что помнишь, — попыталась она разрядить обстановку, подтягивая ноги к себе и накрываясь одеялом поплотнее. Утром всегда было холодно, сырость проникала сквозь тонкие бумажные стены.

Имя, данное в квартале, царапнуло слух.

Историю Аки она знала. Её продала родная мать, чтобы прокормить младших.

«Хоть одна не сдохнет с голоду», — сказала та тогда, по словам Аки, не проронив ни слезинки.

— Я даже не знаю, с чего начать. Хорошего там ничего и нет, — голос Кикуё прозвучал глухо, будто из-под земли.

Аки звонко, но как-то сухо рассмеялась, словно выдохнула этот звук.

— Ты видишь вокруг нас что-то хорошее?

— Верно, — кивнула Кикуё. С тяжёлым вздохом девушка всё же начала говорить. — Я мало что помню. Старики приютили меня на некоторое время, пока не вернулся их сын. Он был против. А потом… потом опять началась засуха.

К глазам неожиданно, предательски подступили горькие слёзы. Она не плакала годами. А теперь они рвались наружу сами, оставляя солёные дорожки на щеках.

Каждую ночь её преследовали воспоминания.

— Приехал в нашу деревню торговец. Я ещё не понимала тогда, ничего не понимала, что… что он торгует людьми. И они продали меня. За пару звонких монет. А может… Может, просто за мешок риса.

Она всхлипнула немного громче, содрогаясь. Аки не стала ничего говорить. Просто подалась вперёд, и потянула девушку вниз. А потом обняла — крепко, по-сестрински, пряча её лицо у себя в плече.

— Тише, тише. Они все поплатятся, — прошептала Аки в её спутанные волосы. — Боги воздадут им по заслугам. Всё воздастся.

— Боги? — всхлипнула Кикуё, и в её голосе прозвучала недетская горечь. — Если бы они были, оказались бы мы здесь?

Аки промолчала. Она лишь продолжала гладить её по спине, как укачивают ребёнка. Так они и лежали, сдвинувшись в кучку, под одним одеялом, в холодной комнате, где пахло пылью и духами.

— Я просто хочу, чтобы меня нашли, но уже не помню даже лиц! Хочу вернуться домой.

Её лишь сильнее прижали в объятия.

Снаружи потихоньку светало.

Днем же её пальцы скользили по струнам кото, вытягивая из них низкое, печальное дребезжание. У неё это выходило легко, куда легче, чем у других девочек, будто пальцы сами помнили движения, заученные в другой жизни. Поэтому Кикуё и вызвалась играть в этот день. В день, когда её подругу Аки выставят на торги, как редкую диковинку. Она хотела быть рядом. Хотела увидеть, как всё устроено, изнутри. Чтобы понять, что ждёт её саму.

Чтобы поддержать.

Неподалёку плавно, словно в замедленной съёмке, двигались Мика и Юри. Их кимоно, перехваченные жёсткими оби, шуршали шёлком при каждом взмахе рукава. Классический придворный танец. Даже здесь, в этом прокопчённом зале, свято блюли все церемонии и поклоны — пародия на придворную жизнь.

Мелодия под её пальцами становилась ярче, ритмичнее, предвосхищая появление главного украшения вечера. Кикуё мысленно твердила одно, как мантру:

Надеюсь, с ней всё будет хорошо. Надеюсь, он не окажется зверем.

Взгляд её скользил по толпе. Мужчины, размякшие от сакэ и предвкушения, заполонили зал. Их отвлекали, развлекали, их руки бесцеремонно лазили по шёлку и обнажённым запястьям других девушек. Столы ломились от еды, которую она даже не могла назвать. На стенах в золочёных рамах висели гравюры с красавицами — улыбающимися, с приглашающим взглядом, иногда обнажёнными до пояса. От этого сочетания — показного благополучия и пошлости — у неё сводило желудок.

Последний, пронзительный аккорд оборвался в воздухе.

Сёдзи с громким шуршанием раздвинулись, выпустив в зал живой огонь. Аки в кимоно цвета спелой хурмы, густо расшитом золотыми хризантемами. Оби, завязанный пышным бантом спереди, двигался при ходьбе, словно бутон. Волосы, взбитые в высокую причёску, были утыканы черепаховыми гребнями и шпильками. Лицо — белая, неподвижная маска с наведёнными карминными губами и бровями-чёрточками. Зубы, подведённые чёрным, блестели в улыбке. На ногах — невероятно высокие гэта, заставлявшие её двигаться мелкими, семенящими шажками, будто кукла на ходулях. Дом вложился в неё по полной. Ставки были высоки.

Аки вышла в центр и закружилась в танце, а Кикуё снова заиграла — теперь быструю, искристую мелодию, под которую подруга парила, как осенний лист.

Потом были беседы с гостями, пение хрипловатым от волнения голосом, чтение любовного стиха кому-то из седовласых сановников. Демонстрация всех талантов, словно на рынке лошадей осматривают зубы и стать. Всё это вело к главному. К тому моменту, когда начнётся торг. Когда надо будет отдавать долги.

Аки закончила стих и замерла, опустив голову. В зале повисла тишина. А потом раздался первый выкрик: «Девяносто рё!» — и воздух лопнул.

Кикуё вздрогнула, пальцы на кото дрогнули, издав нестройный звук. Она подняла глаза и увидела, как один из сановников, грузный, с красным лицом, лениво поднял веер.

К Кикуё подошла Юри, присев рядом на циновку. От неё пахло едкими цветочными духами и чужим потом.

— Смотри, кажется, тот светленький положил на неё глаз, — прошептала она, кивая в сторону молодого человека в дорогом, но неброском хаори. — Но хватит ли у него денег перебить ставки стариков? — Она рассмеялась, прикрыв рот рукой. Под её левым глазом чёрной мушкой сидела родинка, которую в народе называли «слезой» — к несчастью и горю.

— Увидим, — тускло отозвалась Кикуё, не отрывая взгляда от Аки.

Тем временем цена все росла и росла. Улыбка на лице Аки становилась все натянете. Руки Кикуё дрожали, но нельзя было снова оплошать и выдать нестройный звук — точно накажут.

— Неужели наша малышка Кикуё боится? — тёплые, чуть липкие руки Мики легли ей на плечи. — Не бойся, никто твою подружку не обидит. Может, даже пригреет хороший человек. Купит на всю ночь, даст отдохнуть.

До неё снова донёсся весёлый, пустой смех Юри. Внутри ничего не отозвалось.

Торги постепенно подходили к концу. Светленький клиент перебил ставку сановника. Аки бросала косые, тревожные взгляды прямо на неё.

— Это… страшно? — спросила она так тихо, что сама едва расслышала свои слова.

— Страшно? — Мика фыркнула, её дыхание пахло сакэ. — Страшнее оказаться на мостовой в районе Судзуки, самой зазывать к себе пьяных грузчиков и принимать их прямо у стены, в грязи. А это… — она махнула рукой в сторону Аки, — это вполне даже славно. Потерпит минут десять, а то и меньше, если клиент тороплив, и может дальше идти читать книжки или спать. Роскошь, я тебе скажу.

Кикуё отвела глаза. Подбородок дрогнул, она опустила голову. Перед ней были только лакированное дерево кото и её собственные, побелевшие от напряжения пальцы. Она не хотела себе такой «роскоши».

— Ещё легко отделалась, — выдохнула Юри, отстраняясь. — В порту таких, как мы, просто вышвыривают в море, когда надоедаем.

Девушка тяжело сглотнула. В горле стоял ком. Она смотрела, не могла оторваться, как Аки спускается плавно и аккуратно вниз, прямо к своему покупателю. Их руки соединили, практически пародия на свадьбу. Им что-то говорили — Аки не могла расслышать.

— Нет, — прошептала она. — Не знала.

— Этот мир жесток к женщинам, глупышка, — заключила Мика, похлопав её по плечу. — Цени, что пока имеешь. Крышу, еду и чистые простыни. Всё остальное — мелочи.

Аки стояла, опустив глаза, её вычерненные зубы были стиснуты в улыбке. Кикуё снова взяла аккорд — на этот раз громкий, тревожный, заглушающий голоса, звон монет и этот удушливый, сладкий запах цветочных духов.

Она увидела Аки только ранним утром. Проснулась от шороха её шагов — тяжёлых, неуверенных, словно поступь разбуженного от спячки медведя. Подруга стояла посреди комнаты, в полутьме, не раздеваясь. В её чужих, пустых глазах стояли слёзы. Лицо было некрасиво опухшим, с отёками под глазами цвета спелой сливы. А на хрупких запястьях, там, где обычно вились тонкие голубые вены, наливались тёмные синяки — отпечатки чужих пальцев, впившихся в плоть.

Кикуё молча подошла и взяла её руку. Пальцы были ледяными, но кожа на запястье горела.

— Ублюдок, — прошептала она хрипло. — Это он сделал с тобой?

Аки не ответила. Она просто начала плакать — беззвучно, с одними только судорожными вздрагиваниями плеч. Слёзы наконец потекли, смывая остатки белил в грязные разводы.

Кикуё задвигалась по комнате, порывисто, как загнанный зверь. Она шарила по ящикам, сбрасывала на пол кисти и баночки, пока не нашла в дальнем углу маленький глиняный горшочек с мазью — пахнущей мятой и чем-то горьким. Усадила Аки на циновку и принялась обрабатывать каждую ранку, каждую ссадину на её теле. Пальцы дрожали. Она втирала мазь в синяки, словно надеялась уничтожить эти следы, как краску.

— Он… — голос Аки прозвучал тихо, прерывисто, словно рваная ткань. — Ты знаешь, это как пытка. Эти руки… они везде. А внутри… словно режут. Тупым ножом.

Больше она ничего не сказала. Так и не рассказала до конца. Просто сидела, сгорбившись, позволяя Кикуё ухаживать за собой, а слёзы капали ей на колени, оставляя пятна на дорогом, теперь испачканном кимоно.

Но была бòльшая проблема. Проблема, которая не заживала, как синяки. Этот мужчина — тот самый, «светленький», что положил на неё глаз — теперь покупал её ночь за ночью. Каждая из них заканчивалась одинаково: новыми синяками и ссадинами, той же грубой, иссушающей душу небрежностью. Это была не страсть, не желание, а изматывающая пытка. Пожирание её молодости, улыбки и света.

Аки выцвела, словно дорогая ткань, оставленная на палящем солнце, — раз за разом в ней оставалось всё меньше красок, всё меньше жизни. Смех, который раньше звенел колокольчиком сквозь тонкие стены, исчез. Улыбка стала механическим движением губ, лишённым света в глазах. Даже слёз больше не было. Пустота.

А клиенты, казалось, любили её именно такой. Эту сладкую ложь, эту игру в угасающую печальную красавицу. Каждый из них делал вид, что всё это добровольно, интересно и приятно. Что дело совсем не в деньгах, перешедших из рук в руки. Что между ними тонкая связь — настоящая романтика, провозглашённая придворными поэтами и прочими бездельниками. Говорили комплименты, читали стихи, восхищались бледностью лица, называя её «лунной». И ни один не видел — или не хотел видеть? — синяков под рукавами и мёртвых глаз под толстым слоем белил.

Они продолжали жить в одной комнате. В этой тесной, пропахшей пылью и ароматическими палочками клетке, вечера стали их единственной территорией. Кикуё садилась на циновку, а Аки укладывалась головой ей на колени, отдавая свои длинные волосы в её распоряжение. Молча и тщательно Кикуё проводила гребнем от самых корней до кончиков, разглаживая каждую прядь. Потом заплетала косу — не тугую, а мягкую, свободную, чтобы не мешала спать. В тишине было слышно только их дыхание да смех из соседних комнат.

Иногда, когда ночная тишина становилась слишком громкой, Аки поворачивалась и обвивала руками её талию, прижимаясь щекой к животу. Кикуё замирала, потом медленно опускала руки и клала их на её плечи, позволяя этому жесту стать объятием. Они не говорили. Слова всё только портили.

Только вот… Спустя несколько недель случился эпизод, которому Кикуё не уделила должного внимания.

— У меня для тебя есть подарок.

Аки выдвинула потайную дощечку в стене их общего комода. И достала не просто канзаши, а целое произведение искусства — шпильку из чёрного лака с инкрустацией из перламутра и крошечных коралловых шариков. Вещь, достойная жены чиновника. Рядом лёг мягкий, туго набитый мешочек, издававший глухой звон монет.

— Что ты… — Кикуё шарахнулась назад, будто от раскалённого железа. — Это слишком много. Откуда? Это слишком…

— Не переживай, — Аки перебила её, и в её голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Это подарок. На день рождения. Я тебя очень люблю. И хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

Она подалась вперёд, и её губы, тёплые и сухие, коснулись лба Кикуё. Это был не поцелуй влюблённой. Скорее благословение.

Кикуё не понимала, что происходит.

Спустя неделю в квартал зашёл зазевавшийся самурай средних лет. Он был пьян, глаза мутные, походка неуверенная. Главное — он зашёл, не отдав спрятанный под одеждой клинок. Нарушение всех правил, но кто станет спорить с сословием буси?

Этой же ночью, когда в коридорах стихли шаги, а из-за стен доносилось лишь тяжёлое храпение и шёпот, Аки совершила свой последний, единственно свободный выбор.

Утром Кикуё нашла её. Сама решила проверить, узнав, что самурай давно покинул квартал, а подруга всё ещё не вернулась. Тело лежало на футоне, будто спящее, если не считать неестественного изгиба шеи и ужасающего, тёмного венка вокруг горла, такого же изящного и чёткого, как дорогой пояс оби. В мёртвой руке зажат короткий клинок. На полу запеклась лужица — она сделала всё аккуратно и тихо. На её лице не было ни ужаса, ни боли. Только покой мертвеца.

Кикуё стояла на пороге, не в силах сделать и шага. Она смотрела, как чужие, грубые руки заворачивают тело её Аки в дешёвую белую ткань. Слой за слоем, пока от неё не остался белый бесформенный свёрток. Её вынесли за пределы квартала, в сторону храма. Ей не полагались ни цветы, ни плакальщицы, ни тем более церемония прощания. В коридоре прощальным аккордом раздавались тяжёлые шаги носильщиков.

Но разве Аки могла сама себя убить? Хватило ли ей духу? Она же боялась крови. Еще эти подарки…

Стоя у окна в своей комнате и глядя, как свёрток с телом скрывается за углом, Кикуё упала на колени.

Аки, почему ты оставила меня?

Её взгляд упал на комод. С дрожащими руками она выдвинула потайной ящик. Там лежали деньги, количество которых значительно увеличилось, и разные украшения, в том числе та самая шпилька.

Зажмурившись, она выдавила из себя две бесконечно мучительные слезы, которые жгли глаза уже минут пять. С какой стати Аки отдала ей всё, что у неё было? И деньги, собираемые, наверное, годами. Свёрток с мелкими безделушками, пара драгоценных камней внутри.

Резко ударило осознание, пощечиной.

Аки избавлялась от всего, что связывало её с этим миром. Оставляла Кикуё единственное, что могла — крошечный капитал для выживания… Или для побега.

Она давно планировала самоубийство.

Все эти неожиданно ласковые вечера, объятия, внезапная нежность — всё было лишь прощанием, а не выздоровлением. Аки выбрала свободу и добилась её единственным понятным способом.

А Кикуё… Кикуё так и не смогла этого остановить. Не увидела. Не почувствовала. Она просто грелась в лучах близости, думая, что это начало чего-то, а не конец.

Теперь в комнате было тихо и пусто, бесконечно холодно и одиноко.

Она сжимала в кулаке коралловую канзаши, которая впивалась в ладонь, оставляя красные отметины. Она не плакала. Кикуё долгие годы хранила надежду: нужно просто выжить — и тогда её спасут. Мама, а может, и отец, такой далёкий и туманный… Но шло время, проходили годы. Никто её не спасал!

Она подняла голову. В её глазах не осталось страха. Душа покрылась льдистой коркой, а в голову лезли непрошеные мысли, что даже эта канзаши оружие. Кончик был острым… А деньги, что теперь хранились в тумбе, могли бы проплатить дорогу куда-нибудь подальше от Страны Огня.

Она долго смотрела на пустой футон рядом. Больше не будет ничьих волос на её коленях, ничьих рук вокруг талии. Теперь она будет спать одна.

Аки уже не было. Тело вынесли, её духи выветрились, а на её футоне лежала аккуратно свёрнутая нарядная подушка. Новый ребёнок, новая Аки, новая смерть.

Кикуё должна выжить, чтобы помнить, чтобы нести этот отвратительный груз дальше, выжить назло всему и найти свою семью.

Тогда она сможет отомстить за неё и за Аки.

На третий день в комнату вошли Мика и Юри. Они двигались тихо, словно боялись нарушить хрупкую тишину, пропитанную горем. Подошли к Кикуё, которая сидела у окна, уставившись в одну точку. Их руки легли ей на плечи. Пальцы Мики, обычно такие уверенные, практически грубые, сейчас были удивительно осторожны. Ладонь же Юри, чуть шершавая от работы, лежала неподвижно.

Что им было нужно? Утешать здесь не умели и не хотели, каждой хватало своего горя, а смерть была обыденностью и не вызывала любопытства.

— Ты уже решила, что будешь делать на Ханами? — тихо спросила Мика, её губы почти касались уха Кикуё.

Девушка напряжённо посмотрела на руки, лежавшие на её плечах. Доверие могло обернуться ядом, а наивность — быстрой и глупой смертью. Юдзё не брезговали убивать друг друга. Но с этими двумя она общалась лучше всего.

— Нет.

— Пойдёшь гулять с нами? — вступила Юри, её голос был чуть хриплым. — В прошлый раз мы ходили в тот сад, что за мостом. Там вишни… они как розовое облако. Ты бы видела. Тебе стоит… развеяться.

День Ханами. Единственный день в году, когда двери клетки приоткрывались на считанные часы. Кикуё молча кивнула.

Нельзя упускать единственный шанс выйти на улицу, нужно запомнить, кто и что находится вокруг квартала.

Саму прогулку Кикуё помнила обрывками. Толчею на улицах, пьяные песни самураев, лица обычных горожанок, которые с любопытством смотрели на их процессию. Они шли цепочкой, как всегда, под присмотром суровых охранников. Мика шла чуть впереди, её смех был слишком громким, слишком натянутым. Она то и дело оборачивалась, ловила взгляд Кикуё или Юри, и в её глазах горел не праздничный восторг, а лихорадочный, острый блеск.

Она сбежала, когда они толпой окружили особенно пышное дерево у самой реки. Охранники на секунду отвлеклись, разгоняя назойливых торговцев сладостями. Мика просто шагнула, в толпу, слилась с ней и растворилась.

Её искали до темноты. Подняли на ноги всех работников квартала. Вернулись без неё. Мика позвала их просто для отвода глаз.

А потом началась расплата. Для всех.

Госпожа вызвала в главный зал Кикуё и Юри. Воздух гудел от гнева и страха.

— Вы шли рядом. Обязаны должны были предотвратить!

Они стояли на коленях на холодных половицах, опустив головы. Отрицать было бесполезно. Молчание — преступно. Они не видели. Вернее, видели, но не поняли.

Не остановили.

— Вы — сообщницы.

Наказание было публичным. Для острастки. Бамбуковая палка опускалась на бёдра и икры со свистом. Двигаться было нельзя. Каждый удар отзывался глухим звуком и жгучей волной боли, заставлявшей темнеть в глазах. Кикуё стиснула зубы до хруста, глотая крик. Рядом Юри хрипела, слёзы текли у неё по лицу, смешиваясь с пылью двора. Они должны были считать удары вслух. Сбивались — начинали сначала.

Кикуё помнила всё: треск бамбука о плоть, каждый мучительный вдох. И удовлетворённый, торжествующий взгляд госпожи, наблюдавшей за экзекуцией. Когда всё кончилось, они не смогли встать. Их волоком оттащили в сторону. Сидеть она не могла ещё полмесяца. Каждую ночь спала на животе, стиснув зубы от боли, а Юри по соседству тихо стонала во сне.

Но судьба Мики сложилась куда хуже. Через месяц её нашли. Её приволокли. Как оказалось, один из «постоянных» клиентов, которому она в порыве отчаяния или глупой надежды доверилась, выдал её. За награду или просто из страха перед кварталом. Ронины вломились в её убогое убежище на окраине и притащили обратно — избитую, в грязном, порванном кимоно, но живую.

Оказалась слишком живучей.

Её судили всем домом. Собрали в том же главном зале всех девушек — от майко до уставших яритэ. Поставили на колени в центре. Госпожа не кричала. Её голос был тих, холоден и страшен, как предвестник скорой бури.

— Вы думаете, долг — это просто цифра на бумаге? — Она медленно обходила Мику, смотрела на её опухшее, испуганное лицо. — Вы — собственность, купленная у ваших родителей, вскормленная и отточенная нашим домом. Ваши тела, ваши жизни — всё принадлежит дому. Бегство — не предательство, а воровство у дома.

Она сделала паузу, давая словам просочиться в каждое сознание.

— И за воровство полагается особое наказание. Не смерть. Ты уже ничего не стоишь для наших клиентов, твоя красота испорчена и запятнана грязью и страхом. Ты недостойна работать здесь.

Приговор был оглашён без повышения голоса:

— Отправить в порт. Без права связи.

Чайный дом самого низкого пошиба, который кормился за счёт грузчиков, моряков и жителей городских низов. Место, где правила были куда жёстче, цены — ниже, а насилие было не изысканной игрой, а бытом.

Перед тем как её увели, Госпожа обвела взглядом зал, останавливаясь на каждом лице, особенно долго — на опущенных лицах Кикуё и Юри.

— И чтобы духу её здесь не было. Никто из вас не смеет навещать её, передавать весточки и даже произносить имя вслух. Она для вас умерла. Понятно?

Тихий, разноголосый шёпот: «Да, госпожа».

Мику увели. Её не били на глазах у всех и не унижали дальше. Просто стёрли из памяти дома и его работниц.

Когда за ней закрылась дверь, в зале повисла гробовая тишина. Кикуё не подняла глаз. Она смотрела на свои сведённые до боли ноги и чувствовала, как внутри что-то окончательно и бесповоротно встает на место. Она поняла, что юдзё, разлучённые в раннем детстве с родителями, подобны бессловесному скоту. Они всю жизнь просто плыли по течению.

Но Кикуё сейчас, словно вылечили неправильно вставшую кость. Боль от слома, и облегчение от того, что теперь всё встанет на своё место. Она выпрямилась. Правила игры внутри дома были выжжены огнём и кровью на самой ткани этого мира, а потом впечатаны в их тела и разум. Госпожа работала над этим с самого начала, методично вытравливая саму мысль о побеге, но…

Сегодня Кикуё изменилась, ей больше не терять.