Chapter Text
Автор не претендует на историческую точность, скорее заигрываю с традиционными элементами
Город пылал вечерними огнями. Воздух, густой от аромата цветущей сакуры, вязко смешивался с терпким дымом благовоний и приторной сладостью рисового вина. Улицы столицы тонули в бесконечном калейдоскопе скользящих теней, шорохов и тягучих недомолвок.
Здесь каждый торговец знал не только цену товара, но и вес сплетни. Здесь мужчины платили звонкой монетой за мимолетное внимание, а жаждали — горького забвения. И никто не упаковывал это забвение в столь изысканные обертки, как гейши из Дома Четвёртого Месяца.
Она звалась Кохана — «маленький цветок». Ни один из мужчин, переступавших порог её комнаты, не подозревал, кто скрывается под слоем белил и гримом, наносимым каждый день, под голосом, отшлифованным до мягкости шелка.
Светлые волосы, собранные в высокий пучок, касались шеи. Искусственные мушки-родинки притаились у уголков глаз. Золотая змейка-пряжка, сжимала пояс оби. Она ловила каждое слово клиента, будто в них таилась разгадка законов мироздания. Её обожали, оставляли огромное количество денег, но никогда не доверяли.
Кохана привыкла. Ведь ей и не нужно было доверие, она впитывала тихие взгляды, которыми обменивались клиенты, поджатые губы, симпатии и ненависть. Вопросы, повисшие в воздухе без ответа. И — имена. Особенно имена.
Каждый прием был подобен поединку. Каждая ночь, когда ее лицо освещалось мягким теплым светом огня, она балансировала на лезвии. Но улыбка давно стала ее новым клинком, а многозначительное молчание и трепетное движение веера — броней.
До недавнего времени.
Он явился весной, когда проливные дожди отступили, умыв улицы до звенящей чистоты. Молодой. Слишком молодой для места, где она работала, лет восемнадцати от силы, и слишком красивый, с обжигающе прямой осанкой. Из тех, кто смотрит в прямо в глаза, даже когда это смертельно опасно.
Особенно, когда опасно.
«Ученик посла», — прошептала хозяйка, едва заметно кивнув в его сторону при первом визите. — «Просит музыки и чая. Возьмешься, Кохана? Будь тише мыши».
Уголки её губ дрогнули в усмешке.
В первую встречу он заговорил с ней… как с равной. Не потребовал песни, не восхищался танцем, не попытался коснуться кончиками пальцев. Он просто говорил, и его слова падали, как холодные капли на раскаленный очаг:
— Твоя улыбка безупречна, но не достигает глаз. Это часть образа?
Она подняла на него взгляд зеленых глаз, которым посвятили не мало хокку. Чуть отодвинула стоящий излишне близко сямисен, слова мальчишки взбодрили ее, выбивая из медитативного состояния. За три года здесь Кохана успела привыкнуть к однотипным разговорам и почитании одинаковых работ эталонных поэтов.
Но сегодня от нее хотели другого.
Ответила привычно и заученно, пока что аккуратно ступая по неизведанной почве:
— А вы, господин, чересчур зорки.
— Это часть моего образа, — парировал он, едва заметно склонив голову.
Ей достался наигранный, шутовской поклон. Уж не ее ли он передразнивает, не удержавшись, девушка ловко стукнула его веером, но в ответ лишь получила звонкий смех.
Шло время и неожиданно она все больше привыкала к чужой компании, к тому как комфортно и спокойно может быть. А если быть точнее и честнее перед собой, насколько все может быть по-другому, когда собеседник приятен…
Имя он открыл не сразу. Лишь на третью ночь. И то — шепотом, так что дыхание коснулось её уха:
— Шисуи.
Девушка дрогнула, почувствовав его теплое дыхание на своей нежной коже. Слишком быстро и неожиданно, в голове зародились подозрения, но Кохана продолжала держаться в рамках своей работы. Вместо этого, она произнесла его имя вслух.
Ш-и-с-у-и.
Как дразнящая нота флейты. Или как прохладный летний ветер, который спасает от дневного зноя.
Он приходил каждую ночь. Не как прочие, громкие, пьяные и нетерпеливые, ищущие забвения и понимания, а скорее подстать своему имени. Он, как вода, проникал под ее кожу, неизбежно оставляя свой след. Задавал вопросы, но чаще просто молчал. Смотрел, словно видел не только лицо, но и то, что пряталось за ним. Она отвечала, парировала шуткой, играла свою партию безупречно. Но внутри, с каждым визитом, натягивалась струна, готовая лопнуть.
Еще когда-то робкое подозрение набирало обороты.
В нем что-то было… не так.
Слишком точен в формулировках. Слишком безошибочно улавливал ложь в её интонациях. Слишком рано распознал, что её улыбка — лишь изящная маска.
— Почему ты выбрала это имя? — спросил он внезапно.
— Кохана? Оно мне под стать. Маленький цветочек. Безобидный. Нежный.
— Ты не безобидна, — прозвучало тихо, но твердо, и в его глазах мелькнула сталь. — И ты не цветок.
Она залилась звонким, вымученным смехом, сделав в очередной раз вид, что не понимает.
Но той ночью, смывая грим перед зеркалом, она вдруг замерла. Сколько человек за все эти годы видели её настоящее лицо?
Ответ был леденящим. Никто.
Когда её время выкупили на весь день, в груди кольнул холодок тревоги. Это значило, что чужой интерес выходил все больше и больше за рамки дозволенного. Под глазами виднелись круги, каждый их разговор, философский, о смысле жизни тяжело оседал внутри. Неизбежно заставляя и саму «Кохану» мучаться этими мыслями.
В чем был смысл жизни шиноби? В воле Огня или в чем-то большем?
Ирония была в том, что она не могла дать ответа… А ведь ее ждал целый день в его компании, и маска может дать трещину.
Тяжело вздохнув девушка принялась собираться, словно на войну, не с ним — скорее с самой собой.
Кохана внимательно смотрела на часы на стене. Сначала десять минут, потом двадцать, час…
Шисуи не пришел. Такого еще ни разу не было. Она продолжала ждать, убеждая себя, что это проверка, новая игра, что угодно, только не… пустота. С каждым часом спина становилась все прямее и прямее. Она не знала куда деть руки и порой излишне сильно сжимала край столика, пока не оставила на нем тонкую трещину. Случайно применила чакру.
Целый день Кохана провела в пустой комнате, бесцельно перебирая веера, раз за разом переставляя все для чайной церемонии, слушая, как снизу доносится смех других гейш и звон чаш.
Это было унизительно.
Ей пренебрегли? Потеряли интерес?
Вечером не выдержала, прошло уже более шести часов. И спустилась вниз, чтобы узнать наверняка.
— Где он?
— Уехал. Срочное дело посольское. Или что-то вроде. Что, затосковала? — фыркнула хозяйка.
Кохана промолчала, поджав губы. Старуха мстила ей, намеренно не предупредив, заставляя покорно ждать Шисуи до онемения ног в сейдза. Наказать она могла любую девушку чайного дома, что часто и делала, закрепляя свое высшее место в иерархии.
За окном уже краснел закат и в ней зародилось мягкое и до ужаса мерзкое чувство — тревога, липкая и назойливая. Она практически ненавидела себя за это. Ужасно глупо и непрофессионально. Кохана должна вытравить это чувство из себя.
И все же… какая-то часть её сжималась от пустоты.
Он вернулся через три недели. Прихрамывал, но улыбался все той же обезоруживающей улыбкой.
— Прости, что сорвался. Обстоятельства.
— Думаешь, я заметила? — бровь Коханы едва заметно дрогнула.
— Надеюсь.
Из-за пояса он извлек лаковую шкатулку. Внутри лежала шпилька — простая, но безупречных линий. Тёмное дерево, инкрустированное серебряной нитью, похожей на молнию заканчивалось кругом, в котором примостились цветы, кажется, лотоса.
— На память, — протянул он.
Кохана избегала его глаз.
— Пафосные жесты — ваша слабость, господин? — голос её звучал ровно, но пальцы сжали шпильку чуть крепче, позволяя рассмотреть украшение внимательнее.
— Нет. Только для тех, кто лжет виртуознее всех.
Улыбка, сорвавшаяся с её губ в этот миг, была настоящей. Пусть считает это ответным подарком.
Едва ощутимым движением он шагнул ближе, так близко, что губы почти коснулись её виска. Все рефлексы шиноби в ней напряглись, заставляя среагировать, но здесь она была обычной девушкой, которая не сможет дать отпор.
Шепот обжег кожу:
— Ты — искуснейшая лгунья из всех, кого я знал. Но даже ложь не делает чувства ненастоящими, — Шисуи играючи взял ее руку, поглаживая напряженные мышцы. — Отличная маскировка. Надеюсь, мы еще встретимся…
И растворился. Навсегда.
В ту ночь она долго смотрела на шпильку в ладони. Блеск серебра отбрасывал маленьких несолнечных зайчиков тусклом свете фонаря. Неожиданно она нашла маленькую выпуклость, которой там не должно было быть. Девушка потянула ее вниз, и место лотоса занял веер утива. Символ ее клана.
Нанако испуганно выдохнула, отбросив шпильку, как проклятие.
Чужая игра с ее сердцем стоила ей бессонной ночи и донесения в штаб. Спустя день девушка успокоилась: она получила сведения от связного, что таинственный посетитель — Шисуи Учихой. Такой же шиноби Конохи, как и она.
— Ну Шисуи… — протянула девушка. Хотелось написать на него пару донесений и жалоб, за такие игры.
Но в последний момент девушка передумала, подняла с пола шпильку и положила к остальным украшением. Когда-нибудь они встретятся и тогда у Нанако точно будет достойный ответ.
-2-
Спустя год
Деревня встретила её тишиной.
Не ночной, не храмовой, не сонной, а настороженной. Такой, когда каждый камень, каждый лист и цикада замерли, затаив дыхание. Как будто сама Коноха узнала ее, но не понимала, что сказать.
Она шла по улицам, где когда-то бегала босиком, волоча за собой друзей. Тут звенел ее смех, появлялись первые синяки. Тут она свалилась в семь лет с высокой сливы в саду клана Учиха. И всё казалось… сжавшимся. Домики для взрослой нее стали тесными клетушками. Камни мостовой — грубыми и изношенными. Люди потускнели, все больше было спешащих незнакомцев. Никто не кивнул ей, не обронил улыбку. Нанако стала для них призраком прошлого.
Под струями горячей воды в служебной квартире окончательно растворилась Кохана.
Стекали остатки грима, смывались искусственные мушки, исчезал тонкий слой пудры, улетучивался навязчивый аромат жасмина — всё, что было её броней и сутью.
Следом девушка тщательно вымывала клей от парика, точнее его остатки.
Остались только волосы — тяжелая волна иссиня-черного, спутанная от дороги. И глаза. Настоящие. Темно-зеленые, как далекие торфяные болота на границе страны Огня. Они блестели и Нанако видела в них загадку.
Вытеревшись грубым полотенцем, она увидела в тусклом зеркале только шрамы — те, что не брал даже самый искусный грим. Маленький серпик за ухом — память о летящей кунае, что чуть не оставил ее без уха. Она перевела взгляд ниже, где тянулась нить вдоль ребер. И почти забыла о крошечной точке на щиколотке, оставленной другой куноичи, когда ее почти раскрыли.
Коноха встречай… Долгие три года подошли к концу, оставшись в сливе вместе с белилами и чернеными зубами, «клиенты любят черный жемчуг, а не белый». Руки стали нежнее, а кожа наоборот стала еще белее. Гейши редко покидают чайный дом, да и не сказать, что ей было интересно. Она обрела куда более приметные мозоли от инструментов.
Она снова была куноичи.
Нанако Учиха.
Но вместо радости, девушка лишь в очередной раз оглядела себя с головы до ног. Было пусто. Прогоняя лишние сентиментальности, она быстро накинула форму и выскользнула в окно. Чакра приятно расходилась по телу, делая каждую связку или мышцу сильнее и эластичнее.
Приближалась осень и ветра становились все сильнее. Как же было приятно стоять на крыше, позволяя ветру развивать отросшие волосы, которые теперь лежали на плечах тяжелым покровом. Если бы она смогла, то хотела бы слиться с этим ветром и путешествовать по миру…
Может накопить денег и подать в отставку? Или взять какую-нибудь команду генинов?
Девушка фыркнула. Такие глупости.
В штабе АНБУ особых церемоний не было. Каменные стены, каменные лица. А она успела и позабыть эту атмосферу.
— Задание выполнено, — бросил начальник, не отрываясь от свитка. Его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Информация сорвала дворцовый переворот. Коноха признательна. — Пауза. Он наконец поднял на неё взгляд, быстрый, оценивающий. — Полгода отдыха. 430 000 рё. Ограничение — миссии не выше C до конца сезона. Свободна.
— Поняла, — выдавила она.
Ни слова дальше темы, ни вопроса: «Как ты, Нанако?»
Кажется, в столице она размякла. Девушка нахмурилась и поджала губы.
Дом. Там всё было громче.
Старшая сестра… взрослая женщина. Уже вышла замуж и отпраздновала свадьбу. Внутри пахло едой и какими-то сладостями. Вскоре она увидела и ее мужа, державшего ребенка, который заплакал, завидя Нанако. Резкий, громкий крик ударился о барабанные перепонки — заболела голова. Но Нанако не обижалась, если честно, собственное отражение пугало и её саму.
Отец. Все такой же прямой, но голос хриплый, руки в коричневых пятнах, успел состариться и стать дедушкой. Он смотрел на нее долго, молча, будто пытаясь наложить черты взрослой женщины на образ девочки-сорванца. Потом глухо: «Ты… изменилась».
Рей, друг дества. Такой неуклюжий, вечно пахнущий потом и жареными такояки погиб год назад. Мина, подруга, оставила после себя лишь предложение в донесении: «погибла при исполнении миссии». Все они присоединились на кладбище к ее матери. Мир сжался еще сильнее.
Наставник… Тень человека. Лежал в лечебнице, перебирая одеяло бессмысленными пальцами, складывая несуществующие печати. Ее не узнал.
Она стояла посреди родного дома, и земля уходила из-под ног. Ей не было здесь места, она не могла разделить ни их счастья, ни их горя. Она была призраком на пиру живых.
Форма шиноби лежала на ней как проклятие, душа воротником, стягивая лоб протектором. Стандартная крепкая и грубая ткань Конохи, которую носили все, жгла кожу, давила на плечи. Как будто каждый шов давал ей знать о том, насколько форма была не по плечу.
Она бродила по знакомым дорожкам клана, пока не достигла полигонов. Ударила кулаком в деревянную мишень на площадке — раз, другой, третий, пока костяшки не расползлись кровавыми ссадинами. Боль была осязаемой, приводящей в чувства. Потом смотрела, как малыши в Академии гоняются за бумажными журавликами — их смех звенел по всей улице. Когда-то и она была в их числе.
«Я не вернулась, — пронеслось в голове. — Здесь нет для меня места. Оно давно… занято».
Захотелось есть и она свернула на главную улицу.
Только вот впереди, как видение, возникло что-то знакомое. Или ей мерещится?
Он сидел у лапшичной. Держал деревянную пиалу, ловко орудуя палочками. Улыбался.
Но это была не та мягкая, чуть насмешливая улыбка «ученика посла». Это была улыбка уверенного мужчины, острая и не доходящая до темных глаз.
Шисуи Учиха.
Их взгляды скрестились. Он не отвел глаз. И неожиданно поднялся к ней на встречу, словно год был лишь мимолетной дымкой.
— Думал, мираж, — голос его был глубже, но узнаваем. Он остановился в шаге, изучая ее. — Но нет.
Она молчала, чувствуя, как под его взглядом снова трещит по швам едва натянутая кожа Нанако. В противовес буре, что царила внутри девушка растянула губы в широкой улыбке.
— Изменилась, — констатировал он, и его взгляд скользнул по ее длинным волосам, жесткой посадке плеч. — Но глаза… Глаза те же. Узнал бы их в любом обличье. Даже под толстым слоем… макияжа.
Она чуть приподняла бровь. Голос звучал ровнее, чем она ожидала. Годы миссии отточили ее:
— Значит, не я одна умею видеть сквозь?
Нанако подошла ближе к лавке, планируя заказать что-то и себе. Отвела взгляд, утыкаясь глазами в меню.
— Я и не маскировался, — пожал он плечами, отхлебнув бульона. Шисуи вернулся на своё место. — Ты — гейша, что пьет чай, мягко и изящно, а следом двигается в танце, не подставляя спину. А смотришь… спокойно и прямо, как тот, кто видел много. Трудно не сложить пазл.
— Шисуи Учиха, — протянула девушка, — слишком самоуверенный ученик, с удивительно быстрыми движениями… Тот, кто в любой момент может исчезнуть, оставив за собой загадки, — Нанако старалась обронить последнюю фразу буднично, но в голосе прорвалась старая обида, острота которой удивила её саму.
Он усмехнулся, криво.
— Я пришел, Нанако. Просто тогда я пришел слишком рано, а вернулся — слишком поздно. Для многого.
Чашка свежей лапши стала спасением, безопасным способом скрыть часть эмоций. Как же вкусно пахла родна лапша… Только вот Шисуи уже покончил со своей порцией. Она обвела его внимательным взглядом с головы до ног. Казалось ее голова все еще помнила вес той шпильки, к своему стыду, она все еще хранила ее… Между каждым быстрым ударом сердца из нее рвались неуместные слова, на Нанако заглушала каждое ложкой жирного бульона.
Молчать и говорить было одинаково мучительно.
Его слова настигли её, четкие, как удар сюрикена:
— Если захочешь снова примерить чужое лицо — скажи. Сыграем. Но если захочешь быть собой… найди меня. Я знаком с этой дорогой.
Её рука дрогнула. Едва заметно.
Но он наверняка заметил.
Он всегда замечал.
-3-
Вечер опускался на Коноху, окрашивая небо в теплые тона заката. В маленькой чайной под сенью старых кленов, где воздух был сладок от аромата жареных каштанов и свежего чая, сидели двое. Итачи Учиха, пятнадцатилетний вундеркинд с лицом, лишенным детской мягкости, методично разделывался с порцией данго в липкой красной бобовой пасте. Напротив него, оперевшись подбородком на руку, Шисуи Учиха вертел на зубочистке последний шарик матча-данго, явно силясь рассмотреть что-то далекое за пределами чайной. Его обычно ясные, насмешливые глаза были затуманены раздумьями.
Тишина между кузенами была привычной, почти комфортной, но сегодня ее портило невидимое напряжение. Итачи аккуратно положил на край тарелки чистую шпажку и поднял на Шисуи темный, проницательный взгляд.
— Твои мысли сегодня громче рынка в воскреснье, Шисуи, — произнес он ровным, спокойным голосом.
Шисуи вздрогнул, словно очнувшись. Шарик данго едва не упал.
— Мысли? — он фыркнул, стараясь вернуть привычную легкость, но она звучала натянуто. — Просто устал. На границе в последнее время неспокойно. А ты? Как продвигается новая техника?
— Приемлемо, — ответил Итачи, не отводя взгляда. — Но ты уклоняешься. Не твой стиль. Это о Нанако-сан?
Шисуи резко кашлянул, поставив чашку с чаем.
— Откуда ты…? Ах да, наш маленький всевидящий вороненок, — насмешка в его голосе была слабой. — Да. О ней.
— Она вернулась, — констатировал Итачи. — Говорят, миссия в столице выполнена безупречно, но в клан так и не вернулась. — Он сделал едва заметную паузу. — И ты с ней говорил. Недавно.
— Говорил, — Шисуи отодвинул пустую тарелку, его взгляд снова стал рассеянным. — Видел. Она… измотанна, словно на ней осталась глубокая трещина.
— Три года жить другим человеком в самом сердце вражеского логова — это не прогулка по парку, — заметил Итачи холодно. — Оставляет следы. Ты знал ее… до?
— Мимоходом. Помню ее ребенком. Непоседа с быстрыми ногами. А потом… — Шисуи замолчал, его пальцы непроизвольно сжались. В памяти всплыли запах благовоний, шелк кимоно, голос Коханы и те самые глаза под слоем белил. — Потом я узнал ее там. Она была… хороша, виртуозна в своем маленьком спектакле. Но глаза…
— И ты попытался… помочь? — спросил Итачи, и в его интонации сквозила едва уловимая, но для Шисуи явная ирония.
— Помочь? — Шисуи горько усмехнулся. — Я купил ее время. Сунул в руки безделушку. Сказал что-то глупое. И смылся по приказу. Разве это помощь? — он провел рукой по лицу.
По чуть покрасневшему лицу.
— Она сильная, — заметил Итачи. — Выжила там и вернулась: способность адаптироваться у нее есть. Но… — Он намеренно сделал паузу, его темные глаза загадочно блеснули. — Ей нужна точка опоры. Нечто настоящее. Или кто-то, кто знает ее… под обеими личинами.
Шисуи замер. Его взгляд, мгновение назад рассеянный, стал острым, как лезвие.
— О чем это ты, Итачи? — спросил он, стараясь звучать ровно, но внутри все сжалось.
— Ни о чем особенном, — Итачи поднялся, его движения были бесшумными. — Просто констатирую факт. Ты говоришь о ней с… особым оттенком: с тревогой, с сожалением. Возможно, с чем-то еще. — Он слегка наклонил голову. — И, как ты верно заметил, я наблюдателен. Спасибо за данго.
Шисуи открыл рот, чтобы что-то сказать колкое, но Итачи уже растворился в сгущающихся вечерних тенях, исчезнув так же бесшумно, как появился. Шисуи остался сидеть один, глядя на две пустые тарелки и оставшуюся от Итачи шпашку. Слова младшего кузена висели в воздухе, жужжа, как назойливая муха:
«Особый оттенок… Тревога… Сожаление… Возможно, с чем-то еще…»
Он взял свою шпажку, ту самую, на которой еще недавно был шарик данго. С хрустом, слишком громким для вечерней тишины, сломал ее пополам и бросил обломки на тарелку.
— Наглец, — пробормотал он беззлобно, глядя в ту сторону, где исчез Итачи. — Совсем распустился. Наблюдательный, говоришь… — Но упрек утонул в нахлынувшей волне мыслей.
«С чем-то еще»? Было ли это «еще»? И если да, то что с этим делать? Должен ли он что-то делать?»
Тишина Конохи, обычно умиротворяющая, теперь давила, наполненная невысказанными вопросами и тенью темно-зеленых глаз, смотревших на него прямо, в самую душу. Но кому они принадлежали? То ли гейше, то ли куноичи.
Все это было… неловко.
Очень неловко.