Chapter Text
Утро началось с тишины: никакого «Гисбо-о-о-орн!», топота стражи в коридоре, переходящего в боязливое переминание с ноги на ногу около двери, за которым следовал робкий стук и бормотание, что его милость требует сэра Гая к себе — можно подумать, он сам не слышал этих воплей. В общем, сплошное благорастворение воздухов, чем Гай не преминул воспользоваться. Для начала выспался, затем велел подать завтрак в покои и неспешно уговорил пастуший пирог в компании переведенного на латынь сарацинского трактата о ядах, который Йозеф прислал ему еще десять дней назад.
Для полного счастья не хватало только Робина: мурчащего под боком в кровати, устроившегося у него на коленях или на столе и таскающего еду с тарелки (и неважно, что есть своя). Несколько раз Гай брал его с собой в замок, но в последний приезд тот забился под кровать в спальне и не вылезал до вечера. По какой-то неведомой причине все служанки, даже суровая ключница Магда, прониклись к Робину пламенной любовью, норовили «миленького котика» затискать и закормить до округления. А еще — непременно повязать ему на шею пышный розовый или красный бант (из лучшего шелка или бархата, конечно же, но от этого не легче). Их восторги разделяли дамы благородного происхождения, гостившие в замке с мужьями, родителями или тетушками и дядюшками. И странную тягу к бантам тоже. Поэтому теперь Гай, скрепя сердце, оставлял Робина в Локсли.
Молоденькая служанка, по обыкновению заглянувшая в спальню прибраться, при виде Гая, восседающего за столом, в чем мать родила, ойкнула и порозовела лицом. Гай посмотрел на нее, вопросительно выгнув бровь — можно подумать, в деревне, ну или откуда она там, и за время работы в замке не видела обнаженных мужчин. К тому же слуги знали, что спит он голым. Под его взглядом служанка залилась густой краской до корней волос, пискнула «простите, милорд» и выскочила из комнаты. Правда, перед этим все-таки заинтересованно стрельнула глазами через плечо. Гай хмыкнул и вернулся к свитку, пирогу и вину. Девица, конечно, прехорошенькая, и, судя по последнему взгляду, не так уж напугана; вполне можно позвать ее как-нибудь вечером, но сейчас трактат занимал его куда больше.
Как ни приятен был свалившийся на него подарок в виде спокойного и свободного утра, обязанности никто не отменял — дела сами себя не сделают. И стоило подумать о делах, как безоблачное настроение несколько потускнело. В подземелье сидели восемь арестантов, и двумя требовалось заняться поскорее. Первым был лавочник, уличенный в обвесе покупателей, вторым — сэр Уилфред, старший сын лорда Понсоби, которого до сей поры знали как весьма благовоспитанного юношу. Накануне он получил рыцарские шпоры и на радостях закатил пирушку в «Мече и короне». Там до синих чертей упился вином и растерял всю благовоспитанность: носился по Ноттингему в одном исподнем, горланил непристойные куплеты, задирал юбки добропорядочным горожанкам, а четырех застывших от потрясения женщин еще и поцеловал.
Стражники отловили юного рыцаря как раз во время очередного поцелуя и, едва не падая от хохота, притащили в замок. Гай, отсмеявшись, велел засунуть уже храпящего дебошира в камеру, только принести туда чистый тюфяк и меховое одеяло, чтобы не замерз, а когда проспится — привести к нему. Уплатит три фунта штрафа и отправится под стражей в манор к отцу, пусть тот сам устраивает отпрыску выволочку за непотребство.
Однако не прошло и четверти свечи[1], как заявились оскорбленные мужья двенадцати оскорбленных дам, наперебой требуя для бесстыдника самой суровой кары, причем среди них оказались главы гильдий пекарей, ткачей, портных и ювелиров. Сплошная головная боль! Вейзи выслушал жалобщиков, пообещал разобраться и, конечно же, скинул все на Гая. И теперь он ломал голову, как выкрутиться из этой ситуации, не поссорившись ни с почтенными мастерами, ни с заносчивым Понсоби, чей голос кое-что значил на совете лордов. Простолюдину он назначил бы штраф, порку на площади и два дня в колодках, но как быть с рыцарем, неразумной скотине уподобившимся?
Лорды учиняли безобразия не так чтобы редко, хотя до городских погромов, за которые привлекали к королевскому суду, обычно не доходило. Бузотеры отделывались выплатами в казну — к вящему удовольствию Вейзи, — и возмещением ущерба пострадавшим, если таковые были. Вот только в прошлом месяце три загулявших благородных сэра расколотили новый витраж в притворе церкви Святой Марии и подбили глаз викарию, пытавшемуся их урезонить. Учитывая обстоятельства, к трем увесистым кошелям добавились публичное покаяние и суровая епитимья. Вейзи кряхтел, хватался за сердце, но все-таки передал половину денег отцу Бенедикту на восстановление витража и компенсацию викарию.
Вспомнив тот случай, Гай подумал, что подобное наказание для сэра Уилфреда, подкрепленное внушительной суммой, может умиротворить разгневанных мужей. Все в рамках закона, а самобичевание — не порка у позорного столба, такое послушание доводилось исполнять даже королям. Отец Христофор, замковый капеллан, образец благочестия и праведности, будет счастлив — старого козла хлебом не корми, дай на кого-нибудь наложить епитимью. Пару раз он не погнушался лично наподдать рогами слугам, уличенным в нарушении брачных клятв.
Гай быстро оделся, застегнул тяжелый пояс с мечом, сунул за голенище сапога кинжал, привычно проверил, легко ли ходит в ножнах на запястье короткий кривой клинок и уже двинулся к выходу из спальни, когда снаружи раздался громкий топот. Он понадеялся, что к нему бегут с докладом о какой-нибудь мелочи, вроде возмущенного заточением сэра Уилфреда, однако надежды его сей же миг почили в бозе. Дверь распахнулась, и запыхавшийся Марк с порога выпалил:
— Сэр Гай! Милорд пропал!
Гай недоверчиво уставился на него и принюхался, но выпивкой не пахло.
— Как это — пропал?
— А вот так, сэр Гай, — развел руками десятник. — Исчез. Энни, крестница моя, Магда ее после Троицы к делу пристроила, воду принесла, постучала, милорд не ответил. Ну, она позвала, потом зашла, не стала ждать. Милорд же велит, чтоб умываться подавали, как третий час отзвонят[2]. А в покоях пусто! В почивальне одежа раскидана, в другой комнате письма и свитки на полу валяются. И никто не видал, чтоб милорд выходил.
— Не видели? Опять дрыхли на посту! — рявкнул Гай уже на бегу. — Давно нужники не драили?!
— Святой Теодор[3] свидетель, сэр Гай, глаз не сомкнули! В кости резались, это да, а спать не спали! Энни перепугалась и ко мне, — на ходу продолжал докладывать Марк. — Я свою десятку послал по замку, а Беннет свою в нижнем дворе и снаружи искать, вдруг на милорда сызнова блажь нашла, сундучки свои перепрятать захотел! Все обшарили и обнюхали, нету его нигде!
— По-твоему, он в окно выпорхнул? — прорычал Гай. — Вейзи кабан, а не ворона!
— Никак нет, сэр Гай! — Марк приотстал на пару шагов, по опыту зная, что после такого рычания может и в ухо прилететь. — То есть верно, кабан!
Перед покоями Вейзи топтались четыре стражника и дюжина перепуганных слуг. Курносая рыжая девушка в промокшем голубом платье и белом переднике, та самая Энни, заливаясь слезами, заламывала руки и причитала, как на похоронах.
— Чего сырость разводишь? — рыкнул Гай. Энни вцепилась в мокрый передник и заголосила еще громче. — Да успокойте ее кто-нибудь! И не расходиться, пока я не разрешу.
Марк приобнял рыдающую Энни за плечи, принялся шепотом утешать.
Гай прошел в спальню, перешагнул через разбитый кувшин и лужу, внимательно осмотрел валяющиеся на полу три камизы[4] из тонкого льняного полотна, черное блио[5] из плотного шелка, расшитого золотой нитью, черный плащ с меховой оторочкой. Принюхался к плащу и блио, но крови не почуял, только запах самого Вейзи и тимьян, которым перекладывали вещи и ткани в сундуках. В кабинете царил невиданный доселе кавардак — чем-чем, а документами шериф обычно не швырялся, тем более письмами.
— Трогал здесь что-то? — Гай обернулся к стоящему в дверях Марку, из-за плеча которого виднелась рыжая макушка, и доносились тихие всхлипы Энни.
— Нет, сэр Гай, и другим не велел, — поспешно отозвался десятник. — Я ж знаю, вы ругаться будете, ежели что с места сдвинуть.
— Ладно, молодец, — проворчал Гай.
Подняв несколько пергаментов, он быстро просмотрел их и положил на стол. Не тайная переписка, но достаточно серьезная, Вейзи не оставлял такое на виду. Открытая шкатулка для писем «средней секретности» валялась около окна.
Гай снял пояс с мечом, вынул из сапога кинжал, отстегнул с запястья ножны, отдал все Марку и перетек во второй облик[6]. Медленно обошел покои, обнюхивая все подряд в поисках чужих запахов и следов дурманящего снадобья. Включая подоконник — кабан-то кабан, но мало ли... Если это похищение, Вейзи или уволокли через окно, или вывели потайным ходом.
Увы, поиски ничего не дали: везде пахло только шерифом, в том числе, от подоконника и стены, где за гобеленом скрывался потайной ход. Гай обнаружил лишь пятно мясного жира около стола, несколько капель италийской винной настойки с травами в закатившемся под кровать кубке и скопившуюся там пыль. Чихая, он вылез из-под кровати, перекинулся обратно и устремил мрачный взгляд на Марка, который вытянулся по стойке смирно и ждал приказаний.
Дело было плохо. Об исчезновении Вейзи уже наверняка судачат по всему замку — у слуг язык за зубами не держится, — и кое-кто непременно известит принца Джона. И едва тот узнает, что его ставленник пропал... Обещание в случае смерти Вейзи превратить окрестные деревни в пепелище, а в Ноттингеме повесить каждого второго, было той непреодолимой преградой, которая вот уже третий год не позволяла Гаю избавиться от шерифа. Как бы ни хотелось ему надеть шерифскую цепь, такая цена была чрезмерна даже для него. А почтовые голуби летают быстро, лишь бы еще не отослали.
Гай поднял пергамент, валявшийся у двери в кабинет.
— Взгляни-ка, — он поманил к себе Марка, и когда тот подошел, понизил голос до едва различимого шепота: — Возьми несколько человек, немедленно разыщите Седрика и Генри, помощника мэтра Леонарда, посадите в разные камеры. Кормить хорошо, одеял принести, тюфяков. Охранять поставишь тех, в ком уверен, как в себе. С арестованными не разговаривать, ничего у них не брать, кроме еды и воды ничего не давать. Факелы зажигать только снаружи. Подкупят стражу — лично сдеру шкуру со всех, включая тебя, и велю натянуть на барабаны.
— Ключи вам отдать, сэр Гай? — если Марка и удивил такой приказ, виду он не подал.
— Лучше бы потерять, — буркнул Гай. — Принесешь мне, да. Если мэтр Леонард будет спрашивать, в чем дело, скажешь, что я нашел в покоях милорда подозрительный запах, проследил его до комнаты Генри, там оказалось зелье с таким же запахом. Они с Седриком приятели, поэтому велел схватить обоих. Все, бегом!
Едва Марк умчался, Гай велел двум стражникам сопровождать его, снова перекинулся и, нюхая воздух, побежал в сторону комнаты помощника лекаря, по совместительству — шпиона его высочества. Другим шпионом был оруженосец Седрик, четвертый сын барона Алареда, которому принц Джон пообещал титул и наследуемый феод, так что выслуживался паршивец с неутомимым рвением. Доносы они отсылали с почтовыми голубями, по очереди, каждые две седмицы (Гай осторожно перехватывал письма, чтобы прочитать – специально обученный сокол почтарей не бил, только загонял к земле), и завтра как раз был день отправки. Но в нынешних обстоятельствах оба, несомненно, постараются опередить друг друга. Гай искал способ избавиться хотя бы от одного, и сейчас такая возможность представилась.
Не так давно он выяснил, что Генри приторговывает запрещенным снадобьем, приняв которое, человек застревал в зверином облике и без противоядия не мог перекинуться обратно.
Вышло это, можно сказать, случайно. Между Пасхой и Троицей[7] в окрестностях Ноттингема ограбили и зарезали пятерых зажиточных йоменов и трех торговцев. И на сей раз Робин и его люди были непричастны. Они облегчали кошели богатых лордов и купцов, проезжавших через лес по тракту или решивших срезать путь торными тропами, останавливали обозы, которые направлялись в замок или близлежащие аббатства. Регулярно уносили сундучки с деньгами, полученными с дополнительных поборов, назначенных принцем Джоном для пополнения своей казны — Вейзи, понятное дело, не забывал и о собственной выгоде. Но никогда, не считая случаев с епископом Херефордским и настоятелем Раффордского аббатства, не раздевали ограбленных до исподнего. И уж тем более не убивали.
К слову, королевские налоги благополучно отправлялись по назначению, в Лондон. Гай знал, что несколько раз Робин даже тайно сопровождал его людей до Рокингемского замка в Нортгемптоншире (все-таки там находилась часть владений Хантингтонов, и, по словам Алана, помогать с охраной собственности короны он считал делом чести), где к отряду присоединялись рыцари сэра Уильяма Говарда, тамошнего шерифа.
Такие меры предосторожности потребовались из-за того, что в Рокингемском лесу в то время орудовали беглые преступники, которые не гнушались ничем и своих жертв в живых не оставляли. Вейзи, скрепя сердце, вынужден был признать, что эти отъявленные негодяи не идут ни в какое сравнение с их благородной шервудской головной болью. На поимку этой шайки ушло больше года, причем сэр Уильям был вынужден просить помощи сразу у двух шерифов — Ноттингемского и Лестерского.
Конечно, сходства с их случаями и происходившим в Рокингемском лесу, не было, но легче от этого не становилось. Гай с Робином, до глубины души оскорбленным наглостью мерзавцев, посмевших грабить и убивать в его угодьях, снова объединили усилия. Вместе с Марком и его десяткой (которым об участии Робина Гай, естественно, не сообщил), они выследили шайку за десять дней. Оказалось, промышляло здесь целое семейство: два родных брата, йомена из Фарнсфилда, два их кузена из Бадби, что в Линкольншире, и еще один кузен — хозяин вполне солидной таверны в норманнской части города[8]. Он опаивал посетителей, у которых водились деньги и товары, его родственнички грабили и убивали, а тела сбрасывали в Трент в мешках с камнями. И если бы не проливные дожди, из-за которых вода поднялась, быстрое течение еще усилилось и протащило трупы до Хетбетского моста, где они всплыли, неизвестно, как долго «шайке братьев» удавалось бы избегать правосудия.
Тогда же Гай обнаружил в таверне то самое снадобье, а общение с заплечных дел мастером быстро развязало языки всем пятерым. Зелье ему предложил продавать какой-то неизвестный алхимик, прислав письмо со слугой-дурачком. Откуда этот алхимик узнал, что ему не откажут, он не представлял, но предложение было очень заманчивое. Тот же слуга приносил снадобье, хозяин находил покупателей, забирал свою часть денег, а остальное отдавал слуге для его господина. Обманывать он опасался — в письме алхимик намекал, что знает про утаивание части налогов за продажу эля и вина, а это грозило виселицей. Нескольких покупателей Гай тоже отыскал, в том числе жену торговца шерстью, которую давно подозревал в убийстве мужа, но не было никаких доказательств. Теперь же они появились, и ее второй муж счастливо избежал участи первого.
Робин с Гаем по очереди несколько ночей просидели в засаде и, в конце концов, подкараулили слугу, пришедшего за деньгами. Толку от него самого было чуть. Глуповатый парень служил на замковой конюшне, куда его пристроил отец-конюх, но едва мог связать два слова, испуганно хлопал глазами и бубнил про горбатого человека с черным лицом (Гай не сомневался, что горб фальшивый, а лицо наверняка просто скрывал капюшон плаща). Отец тоже ничего не знал, и откуда у сына берутся шиллинги, не спрашивал — мало ли, может, сердобольный отец Христофор дает их бедному мальчику за помощь в часовне.
Но вот красивый кошель, куда конюх складывал деньги, внезапно принес пользу. За резкими запахами лошадей, жира для сбруи, кожи и мяты Гай учуял один — еле уловимый, но хорошо знакомый. Обладатель запаха незадолго до поимки шайки отбыл якобы к матушке, а на деле в Лондон к принцу Джону, что было Гаю на руку. К его возвращению всех уже казнили — Вейзи подробностями не интересовался, главное, что виселица не простаивала впустую, а в Ноттингеме и окрестностях снова все спокойно (не считая, конечно, «проклятого Гуда» и его людей, но это зло уже привычное, можно сказать, родное).
Снадобье Гай вылил, только один флакон отнес Йозефу. Тщательно изучив состав, аптекарь, пылая праведным гневом, сообщил, что изготовить противоядие не так-то просто, и если эта мерзкая отрава вдруг опять появится, лучше быть готовым.
Информацию об «алхимике» Гай придержал, а сына конюха на всякий случай отослал в Локсли, помогать на псарне — ему совсем не хотелось, чтобы с беднягой, и так обиженным судьбой, внезапно произошел несчастный случай. После возвращения Генри узнал всю историю от Седрика и поначалу встревожился, как бы его не раскрыли. Он, конечно, был трусоват, но в травах разбирался прекрасно и с перепуга вполне мог избавиться от парня, пусть тот не знал его в лицо. Но жизнь в замке шла своим чередом, и вскоре Генри успокоился.
Гай же выжидал, когда представится подходящий случай, и наконец-то дождался. Пора было использовать этот секрет во благо себе. И Ноттингему, конечно. Именно в такой очередности.
_________________________________________
- Четверть свечи — примерно час. Свеча — единица измерения времени, считалась по длительности сгорания. По всей длине свечи наносили отметки, каждый интервал соответствовал, как правило, одному часу. Ночь обычно составляла две или три свечи, в зависимости от размера.[return to text]
- Время отбивали согласно литургии часов. Третий час (терция) — 9 утра.[return to text]
- Святой Теодор (Феодор) Стратилат — римский военачальник, святой великомученик, покровитель воинов-христиан.[return to text]
- Нательная (нижняя) рубаха, чаще всего белая, которую носили под коттой. Простолюдины в основном носили камизы из грубого и некрашеного льняного полотна, но зажиточные йомены и горожане могли позволить себе и тонкое отбеленное, и даже тонкую шерсть. Шелк был в основном доступен только знати и очень богатым торговцам.[return to text]
- Мужская и женская верхняя одежда, обычно свободная, похожая на тунику или платье. Мужское блио — с боковыми разрезами и полукороткими рукавами либо совсем без рукавов, было двух видов. Первое носили с поясом — узкое, почти по форме тела, длиной до колен. Второе не подпоясывали, у него делали довольно широкую нижнюю часть (от пояса) и приталивали.[return to text]
- При обороте одежда меняется вместе с человеком. Дешевые ткани изнашиваются быстро, дорогие — медленнее, дольше всего держатся кожа, меха, шерсть, плотный шелк, бархат и небеленый лен. Пуговицы делают из дерева, кости, рога. Все, что не органического происхождения — металлы, камни, керамика, стекло — сохраняет неизменный вид и просто падает. Оружие и украшения снимают, если есть возможность, а родовые перстни и печатки знать носит на прочной длинной цепочке, которая остается на шее у перекинувшегося. По этой же причине не все рыцари надевают кольчуги, и почти всегда их сопровождает оруженосец, а то и два, чтобы при необходимости забрать оружие.[return to text]
- Между Пасхой и Троицей обычно 57 дней. Троицу празднуют в первое воскресенье после Пятидесятницы, которая, как следует из названия, отмечается через 50 дней после Пасхального воскресенья.[return to text]
- После норманнского завоевания Ноттингем был расширен и состоял как бы из двух частей, т.н. Французского города (западная часть), где жили в основном норманны, и Английского (Старого, Саксонского), где жили саксы. В старой части осталась церковь Святой Марии, в новой были построены приходы Святого Николая и Святого Петра. Пространство между двумя частями города стало центральной рыночной площадью.[return to text]