Work Text:
Девчонки уже порываются срывать с себя майки и топики. Те из парней, кто ещё в адеквате, посмеиваясь, переключают страстные ритмы на медляк — чтобы дамы поостыли и не позорно им было завтра в глаза смотреть всей тусовке. До кухни медляк уже не добивает — нет зубодробительного "туц-туц". На кухне можно вести пьяные разговоры о высоком и просто выходить туда из душной комнаты — проветриться, чтобы потом с новыми силами броситься в поток танцующих и орущих поздравления имениннику(це?).
— Ну дай, жалко тебе что ли? Му Цин, скажи ему, чтоб дал!
Ши Цинсюань дует губки и с лукавым блеском стреляет глазами то в одного, то в другого.
— Я ему мамка что ли? — хмыкает Му Цин скучно, но все в этой компании знают эту его мнимую незаинтересованность.
— Фэн Синь! — Цинсюань начинает снова. — Курить хочу — ужас как! А у тебя карман топорщился — я знаю, что у тебя есть!
— Отстань, я женщинам не подаю, — Фэн Синь шутливо отбивается и делает страшные глаза, когда упругая грудь Цинсюань оказывается на одном уровне с его лицом. Подрывается со стула, идёт к рабочей зоне и, демонстративно трухнув кухонным фартуком, облачается, мол, мэтр готовить изволит, идите лесом. Одной рукой наклоняет к стакану цветной ликер, а другой — держит ложку, чтобы красиво стекало. Всей спиной транслирует: не надо тут феромоны распылять — не куплюсь.
— Да дал ты бы ей уже сигарету — не отстанет же, — лезет с непрошеным советом Му Цин.
Му Цин зануден. А зануден — потому что трезв как стеклышко. Этим Фэн Синя сегодня и бесит. Не сегодня бесит тоже. Но сегодня хотя бы — не так сильно, как обычно. Может, оттого, что Фэн Синь уже накидался и подобрел.
Му Цин подходит и носком домашнего тапка пихает ногу соседа. Тот, не отрываясь от кулинарного процесса, мстит мгновенно, и они дерутся — сугубо ногами в тапках — пока ликер Фэн Синя, уже другой, ровнехонько стекает по стенкам стакана к первому и... благополучно превращается в единую мешанину. Замысел автора коварен и понятен, видимо, лишь автору.
— Коктейль назову "отъебись от меня, говнюк", — ржёт в голос Фэн Синь и, повернувшись обратно лицом к обоим собеседникам, залпом осушает стакан. — За всяких там... соседей, — довольно икает под звон колокольчиков — это смеётся Цинсюань.
— Му Цин, — та внезапно серьезнеет: сдвигает ухоженные брови и даже топает ножкой, — забери у него пачку, а?
Обвинительно тычет маникюром в сторону бессовестно довольного Фэн Синя. Тот помахивает ей в ответ жестом из одного пальца.
Му Цин фэйспалмит.
Щурится на Фэн Синя.
— Какой карман?
Цинсюань нерешительно сканирует фэнсиний фартук.
— Левый... кажется.
Му Цин вздыхает с видом мученика. Переводит взгляд с одного на другую. И обратно. Ухмыляется Фэн Синю.
— Башкой об стол уебу, — ласково так, по-домашнему предупреждает тот, отзеркаливая ухмылку.
Что удивительно — уступает в несерьезной потасовке. Или просто добрался до нового ликёра — тот ему интереснее, чем настырный Му Цин.
Рука пробирается под фартук. Нащупывает карман джинс и радостно туда ныряет.
Фэн Синь великодушно разрешает. Запрокидывает голову и вливает в себя ликер с горла изумрудной бутылки. Не хватает, как в рекламе, чтобы струйка стекала по подбородку к кадыку и дразняще исчезала в вороте толстовки.
У Му Цина на пару мгновений дёргается глаз. "Только попробуй что-нибудь выкинуть. Кулак в печень — никто не вечен!", — говорит этот тик.
На беглый осмотр карман — пуст.
Фэн Синь со смаком матерится — ликер хорошо зашёл.
— Правее, — направляет со смешком, пристально вглядываясь: поймет? не поймет?
Думает Му Цина смутить.
Му Цин — не смущается.
Косится — запоздало, но — с осознанием. Томно прикрывает глаза и закусывает губу (Фэн Синь хочет сделать вид "не понял, бля" — да гордость не позволяет). Рука показательно плавно перемещается, куда сказали. Затем — ещё чуть, и ещё. Ткань не даёт всей свободы, но этого хватает — пальцы почти касаются той теплоты и мягкости, которая не бедро.
Фэн Синь проглатывает очередной вдох. Застывает — как под прицелом.
Му Цин сосредоточенно вглядывается, изучает. После чего вынимает руку из кармана и беззлобно, без какой-либо силы бьёт в челюсть.
— Извращенец, — резюмирует. Смеётся — мелодично так, искренне. Отходит к Цинсюань, которая забыла уже про то, что хотела курить, и с огромным интересом разглядывает папоротник Му Цина на подоконнике. Уводит ее, хохочущую, в комнату, к остальным, но перед этим оборачивается к Фэн Синю и — хмыкает как будто бы с пониманием.
Оставляет тлеть угли фэнсиньева взрыва гормонов.
В три утра шмонящий сброд рассасывается. Тех, кто потеряли способность к прямохождению, уложил в своей комнате Фэн Синь — штабелем поперек кровати, чтобы все поместились. Ну и потому что так теплее — пледов в квартире ровно два — по одному на соседа. Оставшиеся неупокоенные заперлись в кухне, и никто им в этом не препятствовал, ибо незачем: закуски уничтожили ещё до полуночи, а алкоголь — через час после тех.
На общем балконе сквозит. Не только майской пылью, но и неотгулянным весельем.
— Ну и бросил бы их — классно отдохнул, со своим-то гиперконтролем?
— Бегу и спотыкаюсь. Бросил бы. Особенно Ци Жуна наедине с текилой. Сказать тебе, где ночевали бы, когда он спалил бы эту хату? — Му Цин едко хихикает и обнимает губами фильтр. Шарит по карманам в поисках зажигалки.
Фэн Синь чужим жестом закатывает глаза.
— Думал, хоть один день обойдется без блядских нравоучений, но ты — как обычно.
— Это называется ответственность.
— Затрахал ты со своей ответственностью.
— Я тебя ещё не... — Му Цин моргает, отворачивает голову на несколько секунд. Поворачивается обратно.
Просит:
— Зажигалка есть?
— В кармане.
Фэн Синь лениво приваливается к перилам копчиком — как несколькими часами ранее к столешнице на кухне. Локтями тоже опирается. Фиксирует руки, мол, заняты они очень — нужны мне позарез, не видишь, держусь? Надо — сам бери.
Му Цин открывает рот возмущённо. Потом закрывает. Выпрямляется. И поднимает напряжённый взгляд.
Фэн Синь вопросительно дёргает бровью и с пренебрежением зевает. Но уже через секунду до него доходит тоже.
— А...
— Заткнись.
Муцинова рука нарушает чужое личное пространство — опять. Второй раз за один вечер и тем же способом. В тот же карман. В пустой.
Шарит там бездумно, задевает ногтями кожу через ткань — случайно. Но как бы и нет.
Му Цин точно так же, как и на кухне, закусывает губу. Только теперь — без насмешки. Подвигается ближе с молчаливого, опасливого согласия. Фэн Синь с шумом тянет в лёгкие воздух. Захлёбывается.
Глаза Му Цина искрятся.
— Правее.
— Заткнись.
Рука смещается, и...
Пациент скорее мертв, чем жив.
А, нет: бросает Му Цина на себя, ухватив за поясницу. Они проезжаются джинсой друг по другу.
— А я разрешал? — Му Цин издевательски холодно тянет и отодвигается — руке так не удобно. Фэн Синь понимает по-своему: вероломно хватает за зад — притягивает обратно.
Вечно холодные пальцы в кармане согрелись. Теперь смело сдвигаются и обхватывают ствол насколько могут. Гладят задумчиво. Фэн Синь стискивает зубы и жмурится. Пульс частит, а сердце норовит проломить грудину, в особенности после того как Му Цин склоняется ближе и негромко приказывает возле пылающего уха:
— Расстегни.
Му Цин игнорирует хриплое "блядь", хотя в иных обстоятельствах не упустил бы шанса огрызнуться.
Руки у Фэн Синя дрожат, и обоим очевиден виновник — не текила и не ликер.
У Му Цина яркие губы цвета вишни из тех, что кладут в пирожные. Обычно узкие и невзрачные, они сейчас припухлые, полные — обкусал за день.
Их Фэн Синь изучает с определенным интересом, послушно тянясь к поясу своих джинсов, пока горячие пальцы не менее горячо мнут сквозь подкладу быстро твердеющую плоть.
Дыхание Му Цина — такое же неровное и прерывистое — ложится на щёку лаской. Фэн Синь вычленяет его в сквозняке и мечтает выпить — впитать душой и собственным ртом. Но пока — только дёргает болт из петли.
Му Цин облизывается. Не глядя вниз — лишь в глаза — проверяет ощупью.
Фэн Синя пробирает от макушки до самых пят.
— Молнию.
Му Цин гипнотизирует шею, покрытую гусиной кожей. Несмело подаётся к ней в однозначном желании, но вместо этого — вынимает из кармана руку. Фэн Синь немо укоряет — и глядит напополам с похотью и жаждой. Планирует перетерпеть укол разочарования и ринуться в драку: такие приколы не сойдут с рук даже этому, чьи дурные привычки он уже начал перенимать в быту.
Но рука благословляет вновь. Более того — она просовывается сразу под резинку трусов.
Му Цин с видом исследователя склоняет голову. Фэн Синь орет внутри. Прям вот до истерики. Снаружи — не покраснела, наверное, только задница, да и то — не факт.
Рука своевольничает в трусах: поправляет член вверх, изучает — сдержанно, но с плохо скрываемым любопытством. Пальцы успевают везде — и приласкать уздечку, и спуститься книзу, взять в горсть яички.
Му Цин мягко толкает бедром: невербальная просьба встать пошире. Фэн Синю и самому хотелось, но с чужой инициативы как-то проще, как-то меньше неловкости. Ну как меньше...
Му Цин выравнивает ритм, водит рукой методично — не боится показать, что ему не в новинку. Что раньше он уже сам себе... и что даже себе было не так желанно, как сейчас... Му Цин чувствует: кто-то из них ляпнет глупость. Фэн Синь не подводит:
— Завтра пожалеешь.
— Я же, сука, сказал. За. Ткнись, — по слогам произносит. — Утром тебе втащу — а ты и рад будешь.
Да.
Нет.
"К утру я тебя трахну", — думает Фэн Синь, словно о погоде. Но да: если не разосрутся в пух и прах — рад будет (хоть и хрен признается).
А пока — вместо ответа — нажимает широченными ладонями, которые все ещё на чужой заднице. Му Цин поддается. Трётся швом о предплечье собственной руки, а та — кольцом из пальцев ублажает твердый член. Тот с энтузиазмом пульсирует в такт и иногда пачкает полупрозрачной липкостью.
И это — невозможно горячо. От этого — душно им обоим на продуваемом всеми ветрами балконе в три утра. От ощущений, от осознания Фэн Синю хочется завыть — или содрать с плеча Му Цина свитер — и искусать до пятен. Как у леопарда — только багровых.
Му Цин клянётся внутри, что не думает о чем-то подобном же, но на самом деле он — да. Иначе не стояло бы так твердо, не притиралось. И не мечталось бы убрать лишние слои одежды.
Рука теряет ритм — но не темп. Темп, в подражание задыхающемуся от удовольствия Фэн Синю, ускоряется.
Внезапно что-то происходит. Вспыхивает изнутри стыдом. Зрительный контакт пропадает — это Му Цин вдруг решил бахнуться перед соседом на колени. Фэн Синь обалдевает настолько, что даже не сразу ориентируется. Всё ждёт, ждёт, в то время как Му Цин нерешительно, уже сомневаясь в своей идее, придвигает лицо к ширинке. Член дёргается несколько раз. Фэн Синя наоборот — словно парализовало.
Розовый, блестящий в лунном свете язык показывается и скрывается за вишнёвыми губами. Му Цин сглатывает. Выдыхает теплом на мокрую набухшую головку. Та отзывается — каплей вязкости манит слизнуть.
Фэн Синь отмирает и рывком вздергивает Му Цина вверх за грудки.
Не ожидавший подставы, тот подрывается волей чужой силы и, не устояв на нетвердых ногах, валится в сомнительные объятия.
— Ты, блядь... — ошеломление Фэн Синя говорит вместо него — дрожащим голосом. И вновь это не текила. И даже не ликер.
Му Цин не дослушивает — удар кулака застаёт нос Фэн Синя врасплох. Нос, в обиде на хозяина, взрывается искрами в глазах, а те, в свою очередь, диктуют вернуть противнику любезность.
Му Цин легко уворачивается — Фэн Синь-то бил вслепую — но ликует недолго: сосед уже пришел в себя и заламывает предплечья. Теснит к холодной стенке. Два обжигающих тела — и ледяная стена.
Тела трутся, словно сера с бертолетовой солью, — даже не с целью разрядки — обиды и отмщения ради. Тумаки и ссадины от шершавого бетона не помогают воспламениться. Но помогает возбуждение.
Пожар начинается со спичечного коробка. И этот коробок — они.
Му Цин натужно хрипит, и приложив усилие, отпихивает Фэн Синя одной рукой. Другая — никуда того не отпускала. Настойчивость Му Цина и алкогольные пары внутри Фэн Синя делают борьбу короткой и неравной.
Му Цин вбивает тело Фэн Синя в стену своим. Дезориентирует. Фэн Синь недолго приходит в себя. Рассматривает наскальную живопись на штукатурке, оставленную кем-то из прошлых жильцов. А после — не оставаться же в долгу — лягается назад и даже куда-то там попадает.
Как контратака — рука проворно забирается обратно в трусы и захватывает в грубый плен и не подумавший опасть член.
Фэн Синь бунтует — Му Цин ждет. Фэн Синь бранится самыми грязными словами — Му Цин посильнее прикладывает соседа многострадальным носом и ждёт ещё немного. Фэн Синь выдерживает паузу — Му Цин замирает в ожидании... —
— Мудло упрямое, — пропевает с нежностью в ухо и трётся стояком о фэнсиний зад.
... — и толкается в услужливую руку, не стесняясь стонать.
Му Цин округляет глаза. Он — (в ахуе) — (не ожидал) — ожидал положительной реакции на дрочку, но... Не настолько положительной.
Фэн Синю приходится плотно зажать рот свободной ладонью, а не то они перебудят всех соседей. Даже тех нежильцов, что сейчас дрыхнут на кровати Фэн Синя.
Кульминация не заставляет себя долго ждать. Фэн Синь уже не вырывается и даже не противится руке — той, что на губах. Они притиснулись друг ко другу на балконе майской ночью в три утра живот к спине. Словно подростки в пубертате — хотя у обоих на носу диплом. Фэн Синь яростно, ожесточённо двигается за обоих, тогда как Му Цин вдруг обессилел — жмётся все ещё тесно, но голову склонил и уткнулся в затылок лбом. Его штаны так и остались не расстегнуты — и Фэн Синь никогда в жизни не должен узнать о его позоре. О том, что он кончил ещё в тот момент, когда получил в челюсть — не тронутый, не глаженный, не цело...
Фэн Синь кусается. В смысле больно закусывает руку, как свою, и сбивается с амплитуды. Ему не хватает самую малость. Му Цин оживает и, сжав плотнее пальцы, помогает. Вдоль длины уже не двигает — уделяет все внимание головке. Той, которая манила, фантомное ощущение которой до сих пор обжигает губы до пульсации.
Фэн Синь — не в пример недавней своей громкости — кончает почти неслышно. Му Цин упивается: дрожью того пробирает всякий раз, как выплескивается новая порция спермы.
Они обмякают в той же позе. Слушают, как на ближайшем дереве просыпается и поет птица, предвещая рассвет.
Воздух почему-то холодеет, хотя на дворе — поздний май.
Му Цин ёжится и молча прячет кончик носа в капюшоне фэнсиньей толстовки. Тот поводит плечами — тоже молча. Эдакий немой диалог:
"Не хочу уходить из момента"
"Не хочу тоже, но не морозить же яйца, пока эти не попросыпаются"
На том и расходятся.
Му Цин — первым.
Следом, через время, Фэн Синь, хоть и палить их некому.
Укладываются в единственной нетронутой вечериночным безумием комнате — Му Цина.
Неловко ерзают на продавленном старом диване, пока тот не сближает их. Буквально. Волей-неволей, а с краев — выше, чем в середине. И они скатываются, спина к спине, но — тесно. Интимно близко. И — под одним пледом — тепло.
Сон уносит их маленькую тайну с собой, чтобы завтра днём у них была возможность как ни в чем не бывало вгрызться друг другу в глотки побольнее за: немытую посуду, осколки вазы, кем-то заботливо заметенные под ковер, неопознанное тело, которое представится "Хэ Сюанем с шестого, вам память отшибло, что ли?". Тело на вечеринку никто не звал — оно, видимо, призвалось само на запах закуси в ночи. Само же оно, вяло сопротивляясь, и уберётся из квартиры, прихватив с собой последних сов.
Оставшись одни, они не заговорят о той ночи. Смолчат и затолкают в себя поглубже, потому что их ругань — дороже. Их драки — ценнее.
Но вечеринка следующего в очереди деньрожденца расставит все по своим местам.
Никто из тусовки ничему не удивится.
Кроме них двоих, разумеется.